— А, медицина, заходи! — обрадовался ей капитан Колесов. Ему приятно было видеть у себя такую гостью. — Присаживайся. Чем могу служить?
В штабе, кроме него, были лейтенант Якушкин и писарь.
— Клубника поспевает, товарищ капитан, а в лесу ягоды.
— Клубника? Значит, насчет клубнички?
Лида дала ему возможность высмеяться.
— Так как же, товарищ капитан?
— В чем дело — котелок в руки и айда! Подожди, провожатого дам, а то как бы в лесу… медведь не напал. Якушкин, пойдешь в провожатые иль кого другого дать?
С первой минуты, как только Якушкин увидел Лиду — еще в Елисеевских лагерях, — сердце у него дрогнуло. И хотя свои чувства он скрывал за неизменной веселостью, для комбата они не были секретом.
— Обойдемся без посторонних, товарищ капитан! Разрешите идти?
— Тогда быстро, а то передумаю, сам пойду!
Вслед за Якушкиным и Лидой комбат вышел из землянки, на улице закурил папиросу.
«Хороша, — подумал, следя за ними. — Чего бы не дал за такую женщину…»
Опираясь на палку, Федя Бурлак поднялся на пригорок. Отсюда видна была вся деревня. Избы, дворы, дорога, огороды — все залито солнцем. Перекликались петухи. Пестрели пятна женских платков и кофточек.
Вот она, родина. Здесь Федя родился, вырос, сюда вернулся с войны. А куда же еще ему? Другого такого места во всем мире нет. Только вот на радость ли вернулся-то? Не тот уж Федя Бурлак: не станет в ряд косцов, не перевернет играючи телегу.
А жить надо, делать что-то надо. Свой хлеб он зарабатывал себе силой. Пилил, колол, пахал. Ничего этого он теперь не мог. Конечно, потом, когда окрепнет, он свое возьмет. Только когда вот? Как без дела-то? Кому он такой, без дела-то, нужен? Одной Матрене. Своих детей она похоронила в тридцать третьем году, тогда же и муж ни за что ни про что сгинул. Из всей семьи вдвоем остались — Федя да сестра Матрена. Она ему и такому рада, а больше кому он нужен?
— Здравствуй, Федя, — услышал рядом с собой. Нюра Журабина, с другого края деревни.
— Здравствуй. На покос собралась?
Загорелое Нюрино лицо смеялось, а глаза будто пугались чего.
— Мимо шла. Я присяду? — спросила робко, села, сорвала былинку, прикусила конец, смяла пальцами и все приглядывалась к Феде. Таким его никогда не видела: лицо желтое, плечи острые, глаза круглые, болью налитые.
— Как ты себя… чувствуешь, Федь? — спросила и испугалась, что чувствует он себя ой как плохо.
— Нормально, — улыбнулся Федя, и она улыбнулась, будто лица у них в одной связи были. — По деревне соскучился, сколько раз вспоминал. Приеду, думаю, домой, поднимусь сюда на бугор и буду смотреть…
Он разогрелся на солнце, снял гимнастерку. Нюра хотела сказать что-то и прикрыла ладонью рот: на шее у Феди — до самой ключицы — страшно краснел шрам.
— Тебе… больно? — круглое Нюрино лицо было сейчас сама жалость.
— Нет, зажило все.
— А еще… в живот?
— Доктора мне хорошие попались, вылечили. — не хотел Федя говорить о своих ранах, да все как-то само собой вышло. Разговорился, все рассказал: и о себе, и о докторах, которые его вылечили, и о Жене Крылове — как тот ему два раза жизнь спас, а о себе не позаботился. Да ведь и как не рассказать-то, если люди такие хорошие, а Нюра слушает, будто страдания эти — не его, не Федины, а ее собственные.
Она спуститься ему вниз помогла, плечо подставила. А внизу, у речки, расплакалась.
— Ты чего? — встревожился он.
— Больно тебе было. — только и сказала, только и всего.
Он заглянул ей в глаза. До чего же хорошие глаза. Добрые.
— Теперь мне лучше, хорошо.
Удивительный месяц — июнь.
Десятиклассники осторожно спустили коляску по ступенькам.
— Спасибо, ребята.
Дальше Седой поехал сам. Около него осталась одна Валя, тоненькая девушка с копной русых волос.
— Вы придете на выпускной вечер? — спросила и покраснела от смущения: ходить-то он и не мог.
Седой заметил ее растерянность, улыбнулся:
— Обязательно приду. А что ты собираешься делать дальше?
— Хотела в медицинский, но, может быть, пойду работать. У нас в семье четверо, папа на фронте, а одной маме трудно. Так вы… будете?
— Постараюсь.
Валя свернула в проулок. На берегу Клязьмы Седой задержался, закурил. Спешить ему было некуда.
Миновал еще один этап в его жизни, опять надо было решать, что делать. Закончить десятилетку его побудила беспокойная жажда цели. Сосредоточиваясь на чем-то труднодостижимом, он переставал думать о себе. Теперь, сдав экзамены, он возвратился к прежнему вопросу: «Что дальше?» Еще в марте, перебирая свои школьные учебники, он подумал, не закончить ли ему школу. Вскоре эта мысль овладела им, он обрел временную, но важную цель.
Мать сходила к директору — формальности были улажены легко. Седому разрешили сдать экзамены за десятый класс.
Он засел за учебники. Ему потребовалось всего два месяца, чтобы одолеть их, и, кроме того, прочитать еще десятки книг. На выпускных экзаменах он по всем предметам получил высший балл.
С берега Клязьмы далеко открывалась местность. Блестела лента воды, кудрявились ивы, пестрели заливные луга, темнели леса. Побежать бы, полететь навстречу ветру, искупаться в синем небе, как ласточка.
