Седой с завистью смотрел на самолет, летящий высоко в небе. «Счастливый ты, парень, — подумал о летчике. — Мне бы так».
Он повернул к дому и увидел Валю: она шла к нему.
— Забыла. А вы что теперь будете делать?
— Еще не решил. Дома, наверное, буду.
— И я тогда… никуда не уеду, — преодолевая застенчивость, с усилием проговорила Валя.
В ее порыве было немало наивного, детского, далекого от того, что пережил и что чувствовал сейчас Седой. Эта девочка ему не пара, как и он ей. — Что ты, Валюша! Я ведь не от хорошей жизни, а тебе чего здесь киснуть? Поступай в свой медицинский, что время зря тратить?
— А я… все равно!.. — она не договорила, заспешила прочь.
Он не задерживал ее. Рядом с ней он острее чувствовал свою беспомощность и одиночество. Наверное, он и впредь будет чувствовать то же. Он неторопливо ехал по улице, девятнадцатилетний безногий парень с орденом «Красного Знамени» на белой рубашке.
Июнь. Брянский лес не узнать: когда-то голый и насквозь промерзший, он теперь был полон жизни. Перекликались птицы, шелестели листья, от земли исходил густой аромат; деревья, кустарники и травы слились в непроницаемую для взгляда стену зелени. Тепло и уютно. Ложись под куст и спи.
Партизанская избушка на Дальней заставе с трех сторон обросла крапивой. Максимыч хотел было вырубить ее, да передумал: так, с крапивой, лучше, незаметнее.
Максимыч поправил костер, на котором в ведре варился суп, взглянул на Ольгу:
— Уезжала бы ты, Олюшка, на базу, тут нам самим делать нечего.
— Успею, Андрей Максимыч, — Ольга помешала в ведре, попробовала суп. — Давайте обедать, готов.
Конечно, можно и уехать, только не очень уж это весело — сидеть там без дела. С партизанами привычней. И отец здесь похоронен, и Женя здесь жил.
Пропал он, как в воду канул, — ни слуха, ни письма.
Со стороны поля донесся отдаленный гул моторов. Пока обедали, гул заметно усилился, а там, где была отрядная база, вдруг загрохотало.
— Черт тут что разберет. — встревожился Максимыч.
Ольга выпрямилась, охваченная беспокойством. Гул моторов надвигался на партизанскую заставу, всюду учащался грохот, и ничего нельзя было понять. Откуда-то появились Силаков, Тоня и десятка два партизан.
— Ольга, куда? Стой! — крикнул Максимыч.
Ольга побежала по дороге в глубь леса. Тоня бросилась было вслед:
— Ольга, наза-ад! Туда нельзя-я!..
Силаков поймал Тоню за рукав, грубо потянул к себе:
— Стой, дуреха.
Она попыталась объяснить ему, что Ольга побежала туда, откуда они сами только что еле вырвались, но Силаков не слушал ее.
Пробежав с километр, Ольга поняла, что до базы ей не добраться, и остановилась, тяжело дыша. «Плохо, когда в лесу», — подумала с тоской.
Грохот надвигался на нее отовсюду, она не знала, куда идти и что делать.
Вечерами у сорокапятчиков отдых. В стрелковых батальонах тоже было тихо. Зато редкий вечер в соловьиное пение не вплетался слитный хор полковой гаубичной батареи. Тягучая мелодия уступала бодрой, но все равно задумчивой, потому что солдата на чужбине постоянно влекло к дому, к дорогим ему людям.
Эх, как бы дожить бы До свадьбы — женитьбы И обнять любимую свою…
В общей солдатской грусти смягчалась грусть Крылова. Но однажды — чего с ним раньше не бывало, — он проснулся ночью, вышел из землянки и не мог понять, что произошло, откуда у него такая печаль.
— Не спится? — заговорил стоявший на посту Пылаев. — Ночка-то какая! И не подумаешь, что другие ночи бывают. Зимой в Сталинграде комбат послал меня в роту. Темно, развалины, фриц лупит, я и заблудился. Ходил — ходил и батальон потерял. Потом вижу блиндаж, я туда. Дождусь, думаю, утра, а там видно будет. Нащупал ноги в валенках. «Браток, — говорю, — подвинься чуть-чуть». Молчат. «Черт с вами», — думаю. Раздвинул двоих, лег. Утром проснулся, вижу: среди мертвецов спал.
Крылов покурил, вернулся в землянку, нащупал в темноте ноги — для него места уже не оставалось. Только теперь рассказ Пылаева поразил его. Налетело жутковатое чувство, переплелось с его печалью. Но надо было спать — он раздвинул лежащих, лег.
Утром он вспомнил историю Пылаева, и к ощущению неведомой утраты у него опять добавилась тревога, хотя ничего не случилось: все было обычно, как вчера и позавчера.
— Поторапливайтесь, — напоминал Костромин.
— Жизнь солдатская: только лег — подымайся. — зевал Пылаев.
— Ты чего мой сапог надеваешь? — хихикал мордвин Анфимов, новичок из пехоты.
Начался новый день.
Крылова вызвал к себе комбат.
— Штаб полка знаешь где?
— Нет, не знаю.
— Пройдешь поле, спустишься вниз, а там спросишь. Тебя требуют в особый отдел, к капитану Суркову. Догадываешься почему?
— Отчасти.
— Ну, иди.
За полем, в лощине, маршировали стрелковые роты, сотни и сотни людей. Полк восстановил свои силы и готовился к тяжелой фронтовой работе.
Крылов нашел домик-землянку особого отдела, назвал часовому свою фамилию, тот пропустил его внутрь. Начальник особого отдела сидел за столом.
— Товарищ капитан, по вашему вызову красноармеец Крылов явился.
