Ему невдомек было, кто истинный победитель. Конечно, шахматную партию выиграл он, но свою маленькую битву выиграла Рая Павлова.
…Слова генерала озадачили Пашу. Может быть, генерал пошутил?
Паша внимательно следил за фронтовыми событиями. При этом он с некоторым беспокойством думал о своем чересчур скромном вкладе в близящуюся победу. Оказалось, за спокойное существование в тылу надо было платить осознанием своей второстепенности и безоговорочным признанием превосходства тех, кто с победой вернется домой. В глубине души Паша считал эту малоприятную для себя ситуацию справедливой, поэтому слова генерала удивили его. В них крылась загадка, которую Паша пытался разгадать…
Солянистый пришел.
— Что у нас сегодня?
— Вариант защиты Чигорина. Товарищ майор, как вы думаете, что будут делать фронтовики, когда вернутся домой? — спросил Паша, расставляя фигуры на шахматной доске.
— То же, что и до войны.
— А им что-нибудь будет… мешать?
— А, вот ты о чем. Раны, усталость и, вообще, их опыт. Они слишком многого насмотрелись и ждут… слишком много перемен.
Солянистый удивил Пашу, видеть явления, скрытые во времени, — такое не каждый может. Или майор сам задумывался над теми же вопросами?
— А вы по-прежнему… будете служить в армии?
— Почему бы и нет? Подал в академию — после нее появятся новые возможности.
— Вас… не смущает, что скоро вернутся фронтовики?
— Нисколько. Каждому — свое. А тебя смущает?
— Кажется, да.
— Пустяки: все… проходит.
«Конечно, майор прав, — решил Паша, — И генерал — оба они правы. И отец то же говорил: «Все забывается, каждый сам должен позаботиться о себе…»
Миша Петров переживал тоже не лучшие дни.
Во время зимних каникул Миша взял два билета в кино — для себя и для Шуры Крыловой. Это случилось как-то само собой: подумал, что давно не был у Крыловых, и купил.
Вечер был морозный, ветреный, и мысли у Миши были сумбурные. Уже давно его не покидало беспокойство. Оно сидело в нем глубоко, неопределенное и тревожное, а теперь, по дороге к Крыловым, оно заметно усиливалось. А надо ли было идти к ним? Тут ведь одно наслаивалось на другое… шел и думал — о себе, о Крыловых и о том, что его беспокоило.
Ему не просто было решиться поступить в университет: войну со счетов не сбросишь, люди сейчас делали не что хотели, а что надо было делать. Он сам работал на заводе не потому, что это соответствовало его жизненным планам, а потому, что так продиктовала ему война. И пока он следовал велению долга, он был в ладу с собой и с людьми. Но одно дело, когда идешь по главному пути, и другое — когда сходишь с него, предпочитаешь ему тропинку, удобную только для тебя самого, теряешь право говорить «мы» и оказываешься словно в пустоте. Конечно, если бы не война, его тревоги были бы просто нелепы, а теперь учеба в университете напоминала бегство от общественного долга. И не важно, что у него обнаружилось плоскостопие, освобождающее его от армейской службы, — он в душе готов был уклониться от службы, хотя шла война. Ему, пожалуй, не удалось бы выделить какой-то один момент в своей жизни, когда он смалодушничал, стал слишком много думать о себе. Возможно, такого момента и не было, а так сложилась у него жизнь. В семнадцать лет он увидел кровь и смерть: бомба разбила эшелон с эвакуированными женщинами и детьми. Впечатления того страшного дня Мише не забыть. Потом его потрясла смерть Кости Настина и Лени Николаева. Оба были его друзья, оба оставили завод, ушли добровольцами на войну и вскоре погибли. А что от этого изменилось? Все было бы точно таким же, останься они в Покровке: фронт так же приближался бы к границам Германии, и так же близилась бы победа. А еще погибли Валя Пилкин и немало Мишиных знакомых. И что будет с Женей Крыловым и Сашей Лагиным, тоже неизвестно. Лучше уж работать на заводе или пойти учиться. Так вот что-то и сломалось в Мишиной жизни, ушло от него. Теперь бы радоваться университетскому
ИЕГЗ^усКрь1[поIвучажт^а^(.тап озабоченной.
— Дедушке Сергею плохо, — объяснила она, обрадованная, что пришел Миша. — Мама работает во вторую, а у него никого нет, я ему лекарство давала. Он не пьет, и глаза у него какие-то мутные.
— Я за тобой, в кино. — неуверенно проговорил Миша.
— Правда? Вот хорошо! А как же дедушка Сергей? — тут же спохватилась она. — Я печку у него топлю, скоро трубу закрывать. Может быть, не закрывать, а?
Ей очень хотелось пойти в кино, не сидеть одной дома, но она привыкла добросовестно делать любую работу и не могла оставить одинокого старика в комнате с незакрытой печной трубой.
Миша в нерешительности переминался с ноги на ногу. Ожила забытая неуверенность в себе. Лучше бы ему не приходить сюда, он здесь чужой.
