У нее опять было тяжело на сердце. Может быть, вернуться в Москву? Не так уж все плохо. «Нет, плохо!.. — тут же остановила себя. — Ты совсем скисла, ты хочешь и Грошова сохранить, и чтобы все было иначе! Возвращайся — наберешься еще больше грязи!» «На Грошове свет клином не сошелся, есть институт!» — возразила себе и снова решительно отвергла это возражение: «От себя самой и институт не защитит!..»
Лида Суслина еще не знала, как ей быть, но она чувствовала, что больше нельзя жить так, как она до сих пор жила.
Утром мать и дочь ждала радость: письмо от отца. Отец нашелся! Он был в немецком тылу и, наконец, сумел перейти через линию фронта.
Они всплакнули — теперь от радости, и Лида подумала, что счастье и несчастье сейчас зависели от тех, кто на фронте. В эти минуты она приняла окончательное решение стать в общий строй — пойти в армию. «Глупая! — осуждала себя. — Я придавала значение каким-то материальным выгодам — из-за них ведь и сошлась с Грошовым! — считала их главным, а главное-то — чувствовать уважение к себе и иметь право говорить «мы».
Она шла в военкомат, зная, что это дорога многих. До нее здесь побывали отец, брат, Женя Крылов, Саша Лагин, Костя.
— По вызову? — спросил военком.
— Нет, добровольно.
Майор не спеша протирал носовым платком очки. Он отдыхал от разговоров с людьми и думал об этой девушке, которая с такой легкостью заявила о своем желании пойти в армию, будто военная служба — всего лишь загородная прогулка. На военкоматовской службе он достаточно нагляделся на юнцов, отважно рвущихся на войну. Но им-то все равно полагалось отслужить в армии, а вот девушки-добровольцы, да еще такие изящные, как эта, были не частыми гостьями военкома. Армия — не для них. Что Лида пожелала сменить гражданскую вольность на сурово-однообразный армейский быт, своей наивностью немного раздражало его.
— Армия — штука нелегкая, а для женщины особенно, — сказал он.
— Я знаю.
— Откуда тебе знать? Ступай домой, учись. Понадобишься — сами вызовем.
— Я все обдумала, прежде чем идти сюда. Разве в армии я буду одна?
— Не одна, конечно, не одна. — у майора побаливало сердце, он плохо спал в минувшую ночь. — А пришла ты не по адресу: тебя должен принять московский военкомат.
— Я хочу призываться здесь. Отсюда уходили мои одноклассники Женя Крылов, Саша Лагин, Костя Настин. Может быть, помните их?
— Всех не упомнишь. Вот что, — майор заполнил форменный бланк, — приходи за ответом через… неделю. А пока приведи в порядок свои московские дела.
Через неделю Лида пришла к военкому.
— Вспомнил я, Суслина, твоих одноклассников — славные ребята. — Ну, а как наши дела?
— Все, что вы сказали, сделала.
— Пошлю тебя в школу радистов.
— Нет, товарищ майор, пошлите меня в. Елисеевку.
— Да знаешь ли ты, что такое ротная санитарка? На такой работе не всякий мужик выдерживает!
— Чего не знаю — узнаю сама. Вы ведь можете направить меня в Елисеевку?
— Ну, смотри, Суслина, — сама захотела.
Снова степь без конца и края. Днем множество мимолетных встреч, вечером Крылову и Антипину надо было думать о ночлеге.
— Не пустите ли переночевать?
— У старосты были? Нет? Не могу.
Порядки в хуторах изменились. Следующий дом — и опять неудача:
— Без старосты нельзя.
Наконец они находили дом, где у них не спрашивали о старосте. Хозяйка кормила их ужином, потом стелила на полу:
— Может, и мой вот так же.
На третий день они подошли к железной дороге. В стороне от вокзала кучками сидели женщины, по перрону не спеша расхаживал человек с немецкой винтовкой и желтой повязкой на рукаве. Первый полицай, которого видели Крылов и Антипин.
Они присели около женщин.
— Далеко едете, мамаш?
— Далеко не уедешь, полицай не дает.
— А поезда часто бывают?
— Какие теперь поезда — кто как сумеет. Вот хлеба выменяли, дома дети голодные. А вы в Морозовск?
От этого вопроса обоим стало не по себе: в Морозовске — концлагерь.
— Нам в Донбасс, да вот не знаем, на какой поезд.
— Тут и знать нечего, одна ветка-то до Лихого, а там уж смотреть надо, на какой. Идет, бери, подружка, мешок, пока полицай далеко.
Приближался порожняк, замедлял ход. Женщины засуетились, поспешили к поезду. Полицейский уже покрикивал на них.
Крылов и Антипин вскочили в вагон. Полицейский задерживал женщин, расшвыривал узлы и мешки — женщины с криком и плачем подхватывали свои вещи и снова устремлялись к вагонам. На помощь ему прибежал еще один полицай, но большинство женщин уже успели рассредоточиться по вагонам.
Эшелон тихо покатился дальше.
Крылов и Антипин смешались с людьми. Каждый день — новые лица, и на всех печать оккупации: никто не говорил громко, не смеялся, не поднимал высоко голову.
Ночью в вагон поднялись три солдата. Пассажиры непроизвольно потеснились, освобождая место немцам. Те сразу заполнили его собой, ранцами и свертками.
— Отпускники. Про Сталинград говорят, о боях — значит, не взяли город-то. — шепнул Крылов.
Илья закурил — махорочный дым наполнил вагон.
— Дерьмо! — нахмурился солдат. — Заткнуть что ли ему глотку?
— Оставь — в Морозовске их отсюда уберут.
— Теперь что-то про Морозовск говорят, Илья.
