— Чего?
— Черт их знает. Брось курить…
В Морозовске в вагон вскочили полицейские, за ними поднялся солдат.
— Предъявить документы!
Полицейские быстро очищали вагон от пассажиров. Протесты и слезы женщин не трогали их — полицаи действовали как машины, чуждые сострадания.
В эти минуты Крылов не помнил о пропуске. Что могла значить здесь какая-то бумажка? Все, что он пережил за два месяца в немецком тылу, не оставляло ему надежд на благополучный исход. Но он все-таки приготовил свой пропуск, видя, что Илья протянул полицаю сложенную пополам бумажку.
Полицейский передал ее солдату, тот, подсвечивая себе фонариком, прочитал и… возвратил Илье. «В порядке, дальше!» Крылов подал свой пропуск — немец опять прочитал и… возвратил Крылову.
В вагоне стало просторно.
— Смотри, а эти здесь! — удивленно присвистнул солдат.
— Теперь можешь вдыхать дерьмо, сколько тебе угодно!
Соседство отпускников не сулило им ничего хорошего.
За стеной вагона посвистывал паровоз, покрикивали по-немецки. Кто-то топал вдоль вагонов, хлопали отодвигаемые двери. Опять проверка? Нет, это солдаты искали отпускников:
— Айда к нам, у нас кое-что позанятнее!
Отпускники шумно собрали свои вещи, спрыгнули вниз.
— Абфарен![6]
Наконец-то. Эшелон многоступенчато дернулся, Морозовск медленно поплыл мимо. «Если так всю дорогу, лучше пешком», — подумали оба. А вагон катился уже веселее, будто тоже радовался, что Морозовск с концлагерем остался позади.
Они задремали, привалившись друг к другу. Наступили минуты безопасности — до следующей остановки.
В вагоне они теперь ехали вдвоем. Их дорожные запасы, кроме махорки, кончились, а от табака обоих уже мутило. Сколько они так продержатся — сутки, двое? Выходить-то все равно надо было.
На одном полустанке их обогнал товарный эшелон. Из окон и дверей, перекрытых колючей проволокой, будто неживые, смотрели девичьи лица.
— В Германию повезли…
— И для них концлагерь…
В конце этого скорбного пути девушек высадят из вагонов, разбросают по городам и местечкам, сделают батрачками, кухарками, наложницами, надругавшись над их будущим и над их человеческим достоинством…
Крылов и Антипин поглядывали теперь, где бы сойти.
Большая станция. Разветвленная сеть путей. Устало пыхтя, проехал отцепленный паровоз, вдоль вагонов, постукивая молотком, не спеша шел железнодорожник.
— Папаша, что за станция?
— Лихой.
— Долго простоит поезд?
— Постоит.
— А потом куда?
— На Днепропетровск.
— Вода тут где?
— Там…
Они напились, сполоснули лица.
— Эй, а ну сюда! — донеслось от вокзала. Они сделали вид, что не слышат. — Кому говорят!
Надеясь скрыться среди ближайших строений, они пересекли пути, повернули за угол дома и… уперлись в полицейского.
— Оглохли, что ли? Поворачивай!
— Зачем?
— Поговори у меня!
Вдоль улицы метались женщины, полицейские теснили их к вагону.
Облава! В полукольце полицаев было уже человек семьдесят: задерживали всех, кто на улице. Люди сбивались в сплошную кричащую массу, отчаянно сопротивляющуюся полицаям.
— Пустите, у меня дома грудной ребенок!..
— Что вы делаете, изверги!..
Толпа, как одно живое тело, шарахалась из стороны в сторону, но полицейские упорно отжимали ее к открытой двери вагона. Обозленные сопротивлением, они распалялись все сильнее. Молодая женщина, охнув, схватилась за живот. Толпа снова напирала — полицай, рассвирепев, вскинул винтовку. В сознании у Крылова тотчас сработала полузабытая пружина, он будто услышал голос инструктора, обучавшего добровольцев приемам самбо: «Винтовку отбей! Шаг вперед — перекидывай!» Раздался взрыв голосов, толпа хлынула прямо по лежащему на земле полицаю…
Крылов и Антипин кинулись в переулок. Через несколько минут они были уже на окраине, но только когда их окружила степь, они остановились, тяжело дыша.
— Как ты его!..
— Сам не ожидал.
В степи было сухо и пыльно. Величаво высились мертвые терриконы, шахтерский поселок вдали казался оазисом в безжизненной пустыне. В поселке беглецы пообедали.
В вечерних сумерках они возвратились на станцию. У вокзала и на путях теперь было безлюдно. Им повезло: порожняк пополз вперед, будто их только и ждал. Не раздумывая, они вскочили в вагон, задвинули за собой дверь.
Здесь они укрылись за пустыми снарядными ящиками и, прижавшись друг к другу, уснули.
Ночью их разбудили шум и голоса. По вагону топали солдатские сапоги, с грохотом падали ящики.
— Никого, Дидерих, пошли дальше.
В вагоне опять стало темно.
Утром, дрожа от холода, они вылезли из своего убежища. Эшелон стоял. В ту же минуту дверь распахнулась:
— Еще двое!
Все произошло так быстро, что они даже не успели опомниться. Их заставили спрыгнуть на землю, подвели к другому товарному эшелону, толкнули в пустой вагон. Щелкнул запор.
Они куда-то ехали, в перестук колес вплетались тупые бесцветные звуки: солдат в тамбуре играл на губной гармошке. От этих звуков негде было укрыться.
— Вот болван…
Остановка. Дверь открыли полицейские.
— Выходи!
— Куда?
— Куда надо!
Их вывели на улицу шахтерского поселка. По сторонам белели чистенькие, окруженные деревьями дома.
— А что мы такое сделали?
— В участке наговоришься!
