Антипин ослабил вожжи, лошадь побежала ровной рысью. Поскрипывал снег, не спеша уплывали назад березы, и так же неторопливо звучал задумчивый голос Марзи.
— Чего ползешь, уснул, что ли? — спохватился Максимыч. — Догоняй!
Антипин гикнул — лошадь рывком понесла вперед.
— Давай, милая! И откуда у тебя слова берутся, Паш! Тебе бы писателем быть!
Миновали лес. Сенька по-прежнему ехал в двухстах-трехстах метрах впереди.
— Вот шалый, — ворчал Максимыч. — Догоняй, догоняй, Илья.
Сенькины сани скрылись в мелком кустарнике, а через минуту впереди стеганула пулеметная очередь.
— Сенька бьет. Гони, Антипин!
Антипин заматерился, пустил коня вскачь, но пулеметные очереди не приблизились. По сторонам, сбивая с кустов снег, чиркали пули. Когда конь вырвался на открытое место, Сенька был еще дальше впереди, а по краю поля скакали к селу конные. Они скрывались за избами, следом за ними, с яростными пулеметными россыпями в село влетели Сенькины сани.
— Чертяка, на рожон полез!
Взвод Максимыча стремительно ворвался в деревню, а Сенька стрелял уже где-то на другом краю.
— Ай, Сеня-Сеня, сломишь ни за что голову! — упрекал Максимыч, а в голосе у него звучало нескрываемое восхищение. — Лихо идет, аж жуть берет!
Навстречу бежали жители. Где-то поймали полицая. Вокруг его пришибленной страхом и стыдом фигуры суетились и кричали женщины.
Сеньку догнали на краю села. Взмыленная лошадь тяжело дышала, Сенька, сдвинув на затылок шапку, пил из ковша воду. Напившись, он отдал ковш, провел тыльной стороной ладони по вспотевшему лбу, весело подмигнул:
— Ну что, бабоньки, перезимуем?!
— Вон еще полицай, на Глебовку утекает! — раздались беспорядочные голоса.
Сенька вышел из толпы и, стоя, с руки, разрядил полдиска по фигурке в поле. Полицай упал, потом вскочил и скрылся за бугром.
— Хватит громыхать, поехали. За мной будешь, — Максимыч выезжал вперед. — Загонишь кобылу — голову сниму.
Лошадь рысцой трусила по дороге. Крылов ехал теперь в Сенькиных санях и сосредоточенно снаряжал пулеметные диски, беря патроны из оцинкованного ящика. Сенька придирчиво следил за ним, но придраться ему было не к чему. Он отвернулся. Медленная езда раздражала его, он нервничал, но молчал. Зато Борзов говорил без умолку.
— Я тебе кричу, что Лузгин там был, а ты знай свое. Влево надо было! Он низом ушел!..
Они будто сговорились не замечать Крылова. Он уложил снаряженные диски в сумку и потянулся к пулемету.
— Не трожь. — глухо предостерег Сенька. — Это тебе не баба.
Если бы он не добавил последних слов, Крылов, может быть, и послушался бы его, а теперь не обратил внимания на Сенькин запрет.
Восхищенный лихостью Сеньки, он не чувствовал никакой зависти к нему. Наоборот, он был благодарен Сеньке за партизанскую науку. Сам он просто не догадался бы, что можно вот так, с налета, ворваться в населенный пункт. Привыкнув к осторожности в немецком тылу, он и партизанский рейд представлял себе как осторожное продвижение от села к селу. Но партизаны шли открыто, шумно, отбрасывая с дороги полицаев, шли по земле как хозяева. Они и были хозяевами в немецком тылу. Там, где они находились, не существовало оккупационных властей. Крылов вспомнил хуторок под Ямполем, испуганное лицо полицая Фомича и подумал, что, в сущности, не так уж надо много отваги, чтобы убрать полицейских с дороги, особенно сейчас, когда позади двигалась вся отрядная махина. Но он еще плохо представлял себе возможные препятствия на пути, а на пути могли оказаться, кроме полицейских, мадьярские и немецкие гарнизоны.
Он снял с пулемета полупустой диск, снарядил его, поставил на место.
— А стреляешь ты неважно.
— Но, ты!.. — зло сплюнул Сенька. — Твое дело телячье. Или что калоши снял — уже партизан?
— У него и шапка новая — вся полиция разбежится!
Они помолчали.
— Чего они, как дохлые, тащатся? — проворчал Сенька. — У тебя не осталось?
— На. Оставь глоток.
Крылов услышал бульканье.
Ночью сделали привал. Борзов завел лошадь во двор, партизаны разошлись по избам.
— Постоишь, московский? — предложил Максимыч. — Ребята отогреются — сменю.