Обоз въезжал на Центральную базу. К дороге выходили люди в армейских шапках, полушубках, в ватных брюках и в валенках. У самого солидного бревенчатого дома стоял человек с чисто выбритым лицом и властным взглядом — командир партизанского соединения. Ломтев поспешил к нему. Они весело поприветствовали друг друга и не спеша ушли в дом. Среди встречающих было немало женщин — все молодые, крепкие. Ольгу здесь знали многие.
Обоз разгружался. Партизаны вносили в длинный барак звенящие на морозе бараньи туши, мешки с мукой, пшеницей и рожью. Колонна распадалась. Партизаны отъезжали от склада, собирались кучками, встречали знакомых.
Дальше поехали налегке. Почуяв близкий отдых, лошади резво затрусили по дороге. Крылов заметил под сеном не сданные Борзовым на склад мешки.
— Зачем оставил?
— Скоро узнаешь. Тут тебе не Старая Буда.
Показался новый поселок. Отрядная база. Приехали. Борзов бросил лошади охапку сена и куда-то ушел. Крылов оставался около саней, он ждал Ольгу. Она нашла его в сумерках:
— Идем!
Они ступили на тропинку между деревьями. Сбоку потянулись землянки с подслеповатыми оконцами. Ольга повернула за угол, миновала темное сооружение из жердей и соломы, от которого пахло коровой, миновала еще одну землянку и остановилась:
— Здесь…
Она шагнула вниз по ступенькам, толкнула дверь.
В землянке было тепло, горела коптилка. Женщина ложкой помешивала в чугунке, стоящем на печке, сделанной из металлической бочки. Рядом сидели две девочки. Лицо младшей, освещенное пламенем печки, было очень похоже на Ольгино.
— Мама!
Крылов уже отвык от этого слова и теперь чувствовал себя неловким свидетелем встречи близких.
— Оля! Оленька! Милая ты наша! — все трое обступили Ольгу, младшая сестренка — ей было лет восемь — повисла у нее на шее. А Ольга стала вдруг совсем другой, незащищенной, будто это и не она упруго шагала позади саней с автоматом на груди.
— А это Женя.
Мать и сестры притихли, словно спохватились, что кто-то посторонний видел их встречу. Крылов снял шапку:
— Здравствуйте…
— Чего стоишь у двери, — сказала мать, — проходи. Это только с улицы тепло, а побудешь — холодно.
Крылов поставил пулемет в угол.
— А. Сеня приехал?
Крылов взглянул на Ольгу и понял, что сказать должен он.
— Он погиб, мать.
Женщина поднесла к лицу фартук. Все трое ждали от Ольги разъяснений, но она ничего не добавила.
— Раздевайтесь, — проговорила мать. — Сейчас лепешек напеку.
Она достала узелок, высыпала из него всю муку и, роняя слезы, принялась замешивать тесто. Ее поза и жесты напомнили Крылову его собственную мать, которая когда-то так же устало расходовала свой скудный мучной запас. А здесь, в партизанской землянке среди леса, вообще не было никаких запасов…
Мать месила тесто, сестры тихо переговаривались с Ольгой, а Крылов не знал, что ему делать. Дух Сеньки витал и здесь, в землянке, где тепло, пока топится печь, и где завтра нечего будет есть.
— Я скоро вернусь, — сказал он, одеваясь и выходя улицу.
Тропинка едва угадывалась в темноте. Около саней он нашел Борзова.
— Я возьму мешок, Леш.
— Зачем?
— Надо.
Борзов промолчал. Крылов откинул сено, взялся за мешок.
— Подожди. Подвезу.
Он подобрал из-под лошадиной морды сено, подтянул чересседельник, взял в руки вожжи.
— Поехали.
Он не спросил, куда ехать, дорога была ему знакома. Он подъехал к землянке с другой стороны, где можно было развернуть лошадь.
Крылов опять хотел взять мешок, но Борзов остановил его.
— Я сам. Помоги.
Борзов понес мешок, а Крылов остался около саней. Он слышал, как Борзов вошел в землянку, бодро поздоровался. Ему ответили, но голоса тут же стихли: там опять говорили о Сеньке. Неужели Крылов все время шел по чужой тропе, где все — не его, где он — лишь тень тени?
Вышла Ольга, стала вплотную, упрекнула:
— Глупый…
И только когда почувствовала, что он успокаивается, вернулась в землянку.
— А ты в рубашке родился! — позавидовал Борзов, выйдя к саням. — Держи, — он подал Крылову тяжелый сверток. — Мешок назад принеси, пригодится. Но-о, заснула, что ли!
— Спасибо, Леша.
— Не за что! Борзов добро помнит! В баню не опаздывай!
От этой неожиданной доброты и заботливости Борзова Крылов даже немного растерялся. Борзов сделал для него то, что, наверное, сделал бы для Сеньки. Его великодушная поддержка помогла Крылову преодолеть внезапную робость.
Он спустился в землянку, передал матери сверток, разделся.
— Смотрите, что он принес!.. — мать выложила на стол большой кусок сала, половину бараньей туши, вязку лука и два куска хозяйственного мыла. — На всю зиму хватит!..
— Не я — Борзов.
Улыбка у матери тоже была Ольгина. Здесь все было Ольгино, близкое и понятное Крылову. Только тринадцатилетняя Лида, сдержанная и, как показалось Крылову, замкнутая, подчеркнуто равнодушно отнеслась к нему.
— А пулемет Сенькин. — сказала, словно уличая его.
— Сенькин. — согласился он и опять почувствовал неприятную робость, будто был здесь посторонним.
Ольгины руки легли ему на плечи, взяли его под свою защиту:
— Не обижайте его, пожалуйста, он мне… очень дорог.
— И Ольга мне. — сказал он, будто оправдывая свое присутствие в землянке.