Но передовая грозно дышала. Здесь уже много недель неподвижно стояли друг перед другом две армии. Одна готовилась наступать, другая — остановить противника, и еще совсем не было ясно, какая сторона начнет первой. Относительное равновесие поддерживалось яростной артиллерийской и пулеметной дуэлью.
Недавняя тишина сменилась воем и грохотом, голубое небо испачкали разрывы шрапнели.
Через несколько дней на огневую пришел комбат.
— Крылов, ты обращался в особый отдел?
— Да.
— Иди в полк, там тебя ждут.
Капитан, сменивший Суркова, угловатый, крепко сколоченный человек лет тридцати пяти, повернул к Крылову скуластое лицо.
— Познакомься с ответом на твой запрос.
Крылов взял лист, нашел главное: «…Сообщаем, что партизанка Ольга Владимировна Кудинова в списках живых, а также погибших не значится, и ее следует считать пропавшей без вести».
Итак, никаких следов. Крылов покинул землянку, не узнав ничего нового. По-прежнему оставалась неизвестность с ее надеждами и сомнениями.
…Не спеша пошел по дороге вдоль опушки леса. Мысли у него были неопределенные. Из этого состояния его вывела загрохотавшая передовая.
Он ускорил шаг, побежал.
Лес кончился, он пересек лощину, миновал позиции батальонных минометчиков. Оставалось перебежать бугор с редкими деревьями, а там он уже будет дома.
Он добежал до деревьев, и здесь боль судорогою свела его тело. Он упал навзничь. Над ним на светлом небе покачивались листья березы — как в детстве, когда он лежал на опушке рощи и смотрел вверх. А потом не стало ни листьев, ни неба. «Нам всегда чего-то недостает», — мелькнула, угасая, пронзительно-горькая мысль.
Возбужденный от бега пехотинец склонился над Крыловым.
— Никак еще жив. Дышит. Зови санитара!
Солдат добрался до траншеи, увидел противотанковое орудие.
— Браток, нет ли санитара? Там старшина лежит.
— Какой… старшина?
— Молодой, с орденами.
Камзолов несколько мгновений стоял, не двигаясь, потом, словно очнувшись, бросился бежать по ходу сообщения.
Майские дни сменились июньскими, погорячело солнце, пышно разрослись луговые травы.
Отцвели одуванчики, превратились в забавные пушистые шарики, а сколько высыпало других цветов! Раскачивались на ветру бело-желтые ромашки, сиренево звенели колокольчики, мигали голубые незабудки и красно-белые маргаритки, золотились лютики и зверобой, цвели анютины глазки и мышиный горошек; в их россыпь густо и пряно вплетался клевер, из заколосившейся ржи игриво поглядывали васильки, на пригорках сияли белые звездочки земляники, в низинах полыхали фиолетовые гроздья Ивана-да-Марьи.
Каких только цветов не было на июньском лугу! И все тянулись к солнцу, все радовались, спешили жить: короток час цветения. Скоро под неумолимой сталью послушно лягут на землю травы и завянут под жгучим солнцем, отдав ветру сладкий аромат своей едва расцветшей молодости.
Давно отцвели вишни и груши, сирень, черемуха и яблони, в белые кружева оделись акации, зацвел шиповник. Позже всех мягко засветились липы, наполнили ветер своим нежным дыханием: им-то покос не страшен. Но мимолетен миг счастья и любви. Быстро промелькнет юность, сменится зрелостью, а та породит новую жизнь и новое цветение, только солнце тогда будет светить уже для иных листьев и иных цветов.
Саша Лагин и Галя Клевцова слились с необъятным миром весны и лета. Военная судьба преподнесла им редкий дар, и они приняли его как величайшую драгоценность. Их уже нельзя было отделить от цветущего луга, от шелеста листьев, от васильков во ржи. Они сами стали цветами в море цветов и жаворонками, поющими от избытка счастья. До чего же хорошо — жить!
Весь этот мир отражался в теплых и нежных, как июньское небо, Галиных глазах. Но вот их синева начала заволакиваться тревогой, такой ненужной на огромной цветущей земле. Радоваться бы Гале, что Саша уже не опирается на трость, что его походка изо дня в день становится легче и пружинистей, да только радость на войне не бывает долгой.
Настал день, которого Галя боялась, как грозы.
Утром Галя выбежала навстречу Саше, прильнула к нему всем телом и вдруг расплакалась — от счастья и боли.
Они так и пошли рядом мимо волнистой ржи, нежно-кудрявых лип и белых акаций, а девушки в солдатской форме смотрели им вслед.
— У меня так не было. — вздохнула одна.
— Сейчас бы тоже все отдала, а там будь что будет.
— Покос начинается, — задумчиво проговорила третья, и остальные поняли, что она имела в виду: слишком коротко, случайно и редко счастье на войне.
У старой липы Галя и Саша остановились.
— Отцветает… — загрустила Галя. — Быстро как…
— Не надо… — успокаивал ее Саша. — Все хорошо.
— Да-да, конечно, это я так. Ты… не спеши на фронт, хватит уж с тебя.