Теперь не было походных колонн — были две бесконечные цепочки бойцов, быстро продвигающиеся вдоль травянистой лесной дороги. Вместе с шинелями и противогазами бывшие десантники оставили на месте привала и прошлое, и настоящее. Батальон приготовился к будущему, а оно стремительно надвигалось на него. Тревоги отлетели прочь. Женька Крылов чувствовал лишь одну напряженную волю батальона, ищущего врага. Только вперед, только дальше! Не дать врагу ни одной лишней пяди земли. Встать перед ним, остановить его и — ни шагу назад!
Батальон шел на гудящий запад, а гул тоже надвигался ближе, накрывал, огибал, обволакивал колонну. Солнце уже скрывалось за деревьями, небо успокаивалось, заканчивался долгий день. Завтра вместе с новым солнцем перед бывшими десантниками взойдет будущее, он весь уже был устремлен в него.
Гул затихал, успокаивалось небо. Батальон ручьем стекался на поляну, у края которой высился на коне старший политрук Миронов. Роты сплошной массой людей надвинулись на него. Что случилось?
Комиссар поднял руку. Стало неестественно тихо, и в тишине до слуха долетел затихающий гул. Там, где догорал закат, урчали танковые моторы, непроницаемой завесой висела пыль.
— Товарищи, мы в окружении! Переправа через Дон захвачена противником, связь со штабом полка прервана!
Глухой шум пронесся по поляне и умолк. Сотни глаз смотрели на комиссара. В нем сейчас воплощалась воля, разум и честь батальона, их собственная честь. И их жизнь зависела от него так же, как и его жизнь и честь зависели от стоящих перед ним бойцов.
— Никакой паники, товарищи… десантники! До подхода наших частей станем здесь. Ни шагу назад!
Глухой шум, как порыв ветра, опять пробежал по поляне. На лицах застыла тревога: добровольцы были готовы к чему угодно, только не к э т ом у, не к окружению.
— Ну, родной, капут… — проговорил Ломатин. Его усталый тон болью отозвался в Женьке Крылове, но тут же все в нем запротестовало, хотя Ломатин сказал страшную правду. Батальон нельзя загнать в ловушку! Батальон — это сотни парней, стоящих плечом к плечу!
Комиссар опять поднял руку, и роты послушно затихли.
— Кто добровольно отыщет штаб полка?
— Я! — мгновенно отозвалось неподалеку, и Крылов не смог бы сказать, кто ответил комиссару. Кто-то справа или слева от него. Он пытался определить кто, будто сейчас это было самое главное. Товарищи расступались перед ним, он все ближе подходил к комиссару, так и не узнав, кто же сказал «я». Но комиссар смотрел на него, ждал именно его.
— Крылов? Верхом можешь?
— Да!
Комиссар соскочил с коня и передал Крылову повод:
— Знаешь, на что идешь?
— Знаю.
— Туда, — комиссар показал рукой, — запоминай дорогу, будь осторожен. Тебя ждет батальон.
Крылова обдало теплом сурового и нежного комиссарова взгляда. А за комиссаром молча стояли товарищи и ближе всех — напряженная, насторожившаяся фигура Саши, готового, казалось, перехватить у Крылова повод. И Седой стоял рядом и тоже готов был перехватить повод, но комиссар смотрел только на Крылова.
— Ну, иди…
Крылов вскочил в седло, конь рывком взял с места. С полминуты Женька слышал позади себя голоса командиров и говор товарищей. Потом конь вынес его из леса. Забирая влево, Женька поскакал вдоль опушки, а перед глазами у него все еще стояли комиссар, Саша, Седой, Грачев…
Смеркалось. Лес остался позади, конь мчался вдоль редеющих кустов. Придержав коня, Крылов пересек неглубокую лощину, наверху снова пустил его вскачь.
— Стой! — на пути выросла темная фигура, конь шарахнулся в сторону. Крылов натянул поводья, конь встал на дыбы. В тот же миг взвилась ракета — Крылов узнал разведчика Шубейко.
— Куда прешь? Немцы!
— Где штаб полка?! — крикнул Крылов, преодолевая жгучий страх и желание спрыгнуть с коня, прильнуть телом к спасительной земле.
— Крылов, прыгай! Убьют! — предупредил Шубейко.
— Где штаб?! — Крылова пригнуло к холке коня вихревой пулеметной очередью. Конь заржал, Крылов еле удержался в седле.
Ракеты, обгоняя одна другую, перегородили ему дорогу. Уходя от слепящего света, он взял в сторону. Испуг постепенно проходил. Крылов заметил впереди полосу кустов и погнал коня так быстро, как только мог. Тишина успокаивала, сулила надежду.
— Хальт! Генук![2]
Яркий свет ударил в лицо, на Крылова со страшной быстротой надвигались посеребренные ракетой танки. Длинная прерывистая нить огня ослепила его. Он почувствовал, как содрогнулся, разом обмяк комиссаров конь. Потом Крылов летел, ничего не ощущая, пока каменная земля не вжала его в себя, не ударила тяжело и беспощадно.