Ночное небо вскипало ракетными всполохами, метрах в трех от Женьки Крылова, подогнув передние ноги, лежал взмыленный конь. Из глаза у него выкатывалась большая, как орех, слеза. Все было нереально: искусственный свет, умирающий конь, неестественно веселый смех вокруг Крылова, воздух, насыщенный незнакомыми запахами, и невероятная КрБтрштапЕрэакеюся в этот мир. Но подкованный гвоздями сапог был настоящий. Женька Крылов ощутил толчок, потом взглянул на коня. Слеза стянулась в узелок и покатилась вниз, словно прощаясь с Крыловым и передавая ему последний привет от комиссара. Конь повалился на бок, а Женька Крылов закрыл глаза.
Комиссар батальона добровольцев старший политрук Миронов жесточайшим судом судил себя самого, а в это время на него смотрели сотни взволнованных глаз и ждали, что он им скажет, что предложит, куда их поведет, и эти доверенные и доверившиеся ему люди были его молчаливыми судьями, потому что верили в него, а он завел их в тупик.
Его честь незапятнана: батальон встал перед врагом и вскоре вступит в бой, и он, комиссар, будет в ряду бойцов. Он разделит участь батальона, выполнит приказ, не сделает ни шагу назад. Никто не упрекнет его в малодушии, не скажет, что он не исполнил свой долг. Но совесть… Она жгла ему грудь. Ничто не оправдает его перед этими людьми. Все ли он сделал, исполняя приказ? Так ли надо было выполнить приказ?
Он вел батальон ускоренным шагом, а слева и справа от него уходили в степь другие батальоны. У них был то же приказ: преградить путь врагу, врыться в землю и стоять насмерть, соединив фланги в одну сплошную линию окопов. Но где будет эта линия, никто не знал. Именно здесь начиналась беда. Не командиры батальонов выбирали рубеж для встречи врага — этот рубеж намечался в зависимости от инициативы противника. Они рассчитывали с хода создать линию обороны, несмотря на то, что враг развил наступление, которое можно было остановить лишь на выгодных, заблаговременно подготовленных для обороны позициях… Разве комиссар не знал этого? Знал… А он увел батальон в степь. Он вел его по всем правилам военной науки, выставив впереди головную походную заставу, а на флангах и с тыла — охранение. Но достаточно ли было этих мер? Батальон увяз в степи, вокруг него захлестнулась петля; утрачена связь не только со штабом полка, но и с соседними батальонами. Весь боезапас состоял из патронов и противопехотных гранат. Не было противотанковых орудий, противотанковых ружей, противотанковых гранат. Были ротные и батальонные минометы, но минометчики израсходуют свои боеприпасы за несколько минут… Кто в этом виноват? Он, комиссар. Он не имел права сделать ни шага назад, но он обязан сохранить батальон или хотя бы часть его. Он должен сделать все возможное и невозможное, чтобы спасти людей. Куда он послал Крылова? К чему такая торопливость? Его совесть неспокойна, потому что он — и никто другой — завел этих парней в тупик. Теперь оставалось одно: окружить себя огненным кольцом и ждать вестей от разведки и сйртсу. Крыл себя, но он не был виноват в том, что случилось. Привыкнув брать ответственность на себя, он поступил так и сейчас. Все, что произошло, и должно было произойти так, а не иначе, и если бы рядом находился комбат, от его присутствия ничего не изменилось бы, потому что сам марш полка за Дон с самого начала обрекал батальоны на гибель. Повинны в этом были не только высокие штабы, так торопливо пославшие полк вперед. Трагически складывалась обстановка на фронте, который фактически был открыт для гитлеровских полчищ. Все заслоны были смяты артиллерией и танками, разрушены бомбардировками с воздуха, связи между не успевающими выходить из окружения частями и подразделениями не существовало, времени оглядеться не было, а бывшие десантники ждали приказа, чтобы пойти вперед, и их послали, чтобы выяснить, наконец, обстановку и выиграть время, хотя сделать все это можно было не совершая этот трагический марш. Полк был отсечен от Дона еще утром, а батальоны продолжали уходить в степь…
Старший политрук Миронов не мог знать этого и как мужественный человек сурово судил себя за то, что завел батальон в тупик. И еще он чувствовал себя в неоплатном долгу перед комбатом, который выпестовал батальон и погиб в самом начале пути. Комиссар еще не мог осмыслить эту драму, не мог позволить себе думать о ней. Сейчас он должен был думать и за себя, и за комбата. Комбат не простил бы ему, если бы он поступил иначе.-… Командиры рот и остальных подразделений — ко мне! Рассредоточить людей повзводно, — распорядился он, когда все собрались. — Если я выйду из строя, командование батальоном переходит к командиру первой роты старшему лейтенанту Босых!
— Есть!