И ведь не хватило ни ума, ни сообразительности спросить у нее телефон или узнать адрес. На, что я надеялся? На то, что так же всякий раз будем встречаться, то в кафе, то на улице. Боже, как это все наивно и глупо. Как говорится, понадеялся на авось. И Изольда пропала, исчезла из жизни моей.
Три счастливых дня, как в песне, было у меня. И все. Улетела жар-птица куда-то за далекие моря, за высокие леса, оставив в полном недоумении. А может, мне, такому нерасторопному, так и надо. Но, я, все же, продолжаю надеяться, что мы с ней встретимся.
Изольда, где ты? Откликнись, отзовись.
Неспешно гуляя по Тверскому бульвару, мужчина и женщина беседовали.
— Влюбляются в носителей сверхзадач, сверхидей, — говорила женщина. — В тех, кто способен нести в себе нечто божественное или дьявольское. А как можно влюбиться в такое ничтожество, как вы, Фролкин? Сами-то, как думаете?
— Еще как можно, Катерина Витальевна, — ничуть не смущаясь колкими словами собеседницы, отвечал мужчина. — Женщинам свойственно влюбляться. И когда она созревает для любви, то ей все равно, кого любить, в кого влюбляться. Она может влюбиться в дверную ручку, в ножку от табурета. Прошу прощения, даже в унитаз.
— Согласна. Но продолжаю все-таки настаивать на своем. Что в такое ничтожество, как вы, женщина не сможет влюбиться даже тогда, когда будет находиться в том самом состоянии, о котором вы говорите. В обостренном, или я бы даже уточнила, в болезненно обостренном желании кого-то или чего-то полюбить.
— Неужели я так безнадёжен и плох?
— Нет. Плохих, как я уже сказала, тоже любят. И, в них так же легко влюбляются, как и в хороших. Вы — никакой! Ни плохой, ни хороший. Вас нет. Фролкин, где Вы? Я вас не вижу. Ау!
— Да, схвати ты её, помни в своих объятиях, — подсказал Фролкину пожилой прохожий, шагающий при помощи трости. — Она же играет, готова на всё.
Фролкин проигнорировал подсказку, лепетал, что-то пустое, видимо из прочитанного и заранее заготовленного.
— А, ведь и в самом деле пустышка, — сказал прохожий, и в сердцах огрел Фролкина тростью по спине.
У кафе «Шоколадница», что на Октябрьской, я познакомился с Ниной Огоньковой. Она спросила, как пройти к французскому посольству, и, разговорились.
— В Париж собираетесь? — Спросил я, провожая Нину к бывшему особняку купца Абрикосова, в котором располагалось французское посольство.
— Нет. На бесплатные языковые курсы иду записываться. Хочу узнать, что для этого нужно.
— Откуда такая тяга к французскому?
— Как вам объяснить. В театральное училище поступила, а с учителем французского не повезло. Не нашли общего языка. А экзамены сдавать надо. Вот и ищу, где бы помогли.
— А в вашем училище нет английского? Я бы помог.
— Нет. Только французский. Приходится учить с нуля. В школе я тоже английский изучала.
Так, за разговорами, подошли к посольству. Объяснили вышедшему навстречу милиционеру, что нужно. О курсах французского при посольстве он ничего не знал, и знать не хотел. У него была своя работа, никого из посторонних на территорию посольства не пускать. С этой задачей он справлялся, любые другие вопросы, не связанные с пропускным режимом, его раздражали. Мы это поняли и долго его не мучили.
Забегая вперед, скажу, что никакие курсы французского Нинке не понадобились. Вскоре, после описываемых мною событий, в училище пришел новый педагог и все у нее наладилось.
В тот же день, а точнее, вечером того дня, Нина пригласила меня в театр оперы и балета имени Станиславского и Немировича-Данченко. Давали оперу «Кармен» Жоржа Бизе. Вместе с нами в театр пошла Нинкина сестра, которую звали Астра. Но, она, после первого акта, ничего не объясняя, ушла. Нинка смеялась.
— Ты чего? — Спросил я.
— Да, Астра, как и Кармен, тоже на табачной фабрике работает. Только, тут за Кармен офицер приударяет, а у Астры в жизни все наоборот. Она за офицером бегает. Вот и ушла.
Я забыл сказать, что и Нинка, и ее сестра Астра Огонькова были цыганками. Семья у Нинки была большая, пять сестер и два брата. Все очень музыкальные. Я вместе с Нинкой, отмечал в их семье Новый год. Жили они в Нарофоминске. За столом, не подумав, я сказал тост:
— Отцов бывает много, а мать, всегда одна.
У меня, кроме отца, было еще два отчима. Меня вежливо поправили. Как оказалось, в их семье было все наоборот. Отец был один, общий для всех, а матери разные.
За тем новогодним столом цыгане своим пением сотворили чудо. Они не только разогнали мою грусть-печаль, в которую впадал я тогда частенько, они душу мою окрылили, заставили летать. Слушал их песни, и душа парила над всем бренным и суетным. Я влюбился и в Нинку, и в ее семью, и во всех цыган на свете.
После Нового года предложил Нинке выйти за меня замуж. Она отшутилась, не дала прямого ответа. Говорила, что я еще маленький, а ей нужно учиться.
Не доучилась. Весной вышла замуж за цыгана по имени Божко, и уехала жить к мужу на родину, в город Ужгород.
В половине второго ночи зазвенел телефон.
— Григорий Германович? — Спросили в трубке.
— Ну?
— Здравствуйте.
