Меня влекут небоскребы, я считаю их одним из высших проявлений духа цивилизации, вызовом Богу, который со времен Вавилонской башни расслабился и махнул на людей рукой, позволив им строить все выше и выше. Меня никогда не смущал высотный размах, эмигрантская песенка Вилли Токарева, «небоскребы, небоскребы, а я маленький такой» – это ужас провинциала перед масштабом мегаполиса, но мне этот страх был незнаком: я с восторгом заходил в высотные дебри Шанхая, Сингапура и Гонконга. На острове Гонконг башни особенно красивы, когда смотришь на них со стороны Коулуна, приплыв туда на пароме через бурный пролив, или сверху, если подняться на закате на Виктория-пик и увидеть под ногами поросль небоскребов, словно бамбуковый лес. Нравится мне и Москва-Сити, этот неожиданный и драматичный кластер башен посреди плоского, бескрайнего города, возвышающийся над малоэтажной застройкой Красной Пресни подобно американскому даунтауну в оплетении узлов дорожных развязок. И, конечно, нью-йоркский Мидтаун – в отличие от каменных ущелий Нижнего Манхэттена, пустеющих в нерабочие часы, башни Мидтауна стоят на живой ткани города между 34-й и 59-й улицами, где движение не замирает ни на час, толпы туристов и стада такси валят на неоновые огни Таймс-сквер и 42-й улицы, а чуть выше горят окна штаб-квартир медийных корпораций, от CNN до Time Warner. Стоя на углу Коламбус-серкл, можно закрыть глаза и физически ощутить, как гудят вокруг тебя информационные потоки и закручиваются колеса индустрии образов и желаний, которая движет сегодня весь мир.
Там, на Коламбус-серкл, было наше последнее с Донной свидание, уже в мае, перед моим отъездом из Америки, в недавно открывшемся «Старбаксе», который только начал захватывать Восточное побережье. Мы сидели у окна, Донна рассказывала о своей новой работе в инвестиционном банке, я невнимательно слушал и смотрел поверх ее головы в окно на сполохи реклам, огни машин, непрерывно плывущих по круговой развязке у памятника Христофору Колумбу, на тележку продавца жареного арахиса на юго-западном углу Центрального парка. Я взял ее худые веснушчатые пальцы, но не ощутил прежнего живого отклика, они лежали в моей ладони чужим неодушевленным предметом и немного дрожали.
– Мне пора, – сказал я.
– Хорошо, – ответила Донна. – Только давай я пойду первой? Ненавижу смотреть, как уходят другие.
Она поднялась, неожиданно сильно обняла и поцеловала меня, и я ощутил на щеках ее слезы. Я смотрел, как ее худая, гибкая фигура в длинном плаще проскользнула в двери, замерла на секунду у выхода и слилась с вечерней толпой на 59-й улице.
Прошло тридцать лет, и через несколько минут мы должны встретиться на том же самом месте, где я вот-вот пробегу: время закольцевалось на юго-западном углу Центрального парка. Донна почти не изменилась, худых время щадит: я нашел ее на Фейсбуке, она написала, что развелась с мужем-французом и вернулась с двумя детьми жить в Нью-Йорк. Мы договорились, что она встретит меня на 26-й миле дистанции, у Колмабус-серкл, где трасса сворачивает на север, на финишную прямую.
Я миновал отметку 25 миль, до финиша остается около восьми минут, и я уже знаю, что уложусь в заветные три часа. Эти последние километры удачного забега дороже любой награды: можно не экономить силы, прислушиваясь к себе, а дать ногам волю, побежать «на все деньги». Обычно на гонке я сконцентрирован на себе, на своем теле, бегу, отрешившись от мира, наедине со своими ощущениями, и часто надеваю козырек и темные очки, даже в пасмурную погоду, чтобы оградить себя от внешних воздействий. Но теперь я смотрю по сторонам, теряя драгоценные секунды, ищу в цветной толпе знакомое лицо и охапку рыжих волос – но разве можно разглядеть их в буйстве оранжевых листьев нью-йоркского бабьего лета, роскошного листопада Восточного побережья? Уже виднелась вдали финишная арка, и в этот момент краем уха я уловил – или только послышалось? – возглас «Сережа!» Скорее всего, показалось: за ревом болельщиков и громогласными объявлениями ведущего на финише разобрать что-либо было решительно невозможно.
