Но лыжная имитация – другое дело! Ветер вырывает дверь подъезда из рук, и мы выходим в слепящую круговерть. Мокрый снег летит со всех сторон, бьет плюхами по лицу, залепляет глаза. Мы добегаем до темного парка, я включаю фонарь на лбу, и мы спускаемся в овраги, которыми изрезан наш природный заказник «Крылатские холмы». Их склоны поросли осиной, кленами и ольхой, иногда попадаются старые яблони, земля вокруг которых усыпана подгнившими плодами – еще сорок лет назад, до того, как сюда пришел город, здесь была деревня, ведущая свою родословную от времен Ивана Грозного, и остались старые садовые деревья и кусты сирени. Недалеко от церкви Рождества Богородицы – подсвеченная прожекторами, она причудливым шатром высится в завихрениях метели – есть длинный склон, по которому ведет вверх глинистая тропинка, и я начинаю размашистыми прыжками подниматься по ней, имитируя классический лыжный ход, с силой отталкиваясь руками и ногами и спускаясь вниз трусцой. От включения всех мышц тела моментально подскакивает пульс, одежда промокает насквозь, на грубом протекторе кроссовок налипают комья грязи, а на наконечниках палок наколоты подушки из опавших листьев, которые я снимаю рукой.
Пять подъемов, десять, двенадцать – Бруно быстро уясняет, что можно не добегать до вершины подъема и не спускаться до конца, и из солидарности сопровождает меня на середине склона, дожидаясь на полпути вверх и вниз, мигая во тьме огоньками ошейника. Иногда он тянет ко мне морду, и я, по заведенному у нас ритуалу, подставляю раскрытую ладонь, куда он тычется носом, физически подтверждая нашу связь. Заключительные отрезки я прыгаю уже из последних сил, на закисленных мышцах и гудящих ахилловых сухожилиях, в верхней части подъема переходя на размашистый шаг. Девятнадцатый, двадцатый, всё! – я повисаю на темляках палок, с трудом дыша, в глазах темно, с подбородка ручьем льет пот, сердце вырывается из горла. Колени подгибаются, намокшая одежда превратилась в ледяной компресс. Я счастлив.
Зачем я это делаю? Это вопрос, которым я задаюсь иногда и ради которого написана эта книга. Проще всего будет сказать, что я готовлюсь к лыжному сезону, к затяжным подъемам в сопки на трассе норвежского Биркебейнера, который пройдет через пять месяцев, и к подводящим гонкам; «К чему готовишься?» – стандартное приветствие лыжников, бегунов, велосипедистов, встретившихся на тренировке, логика целеполагания и тренировочных циклов. Еще можно сказать, что я приучаю себя к сложной погоде, которую традиционно считаю своим союзником – когда другим тяжело, мне легко.
Но буду откровенен: я бы вышел под снег и дождь, даже если бы не было впереди Биркебейнера и вообще никаких гонок – не ради прагматики, а ради этики этого занятия; я бегу, потому что так надо. И после двадцати лет гонок под открытым небом приучать себя к тяжелой погоде мне не нужно: для меня вообще не существует понятия плохой погоды, холодной воды, сильного снегопада – это все вводные, условия задачи, под которые надо правильно одеться и приготовиться, адаптироваться к окружающей среде. Не так-то и сложно получить удовольствие от пробежки в июньский вечер в зарослях черемухи, под пение соловьев, или в теплый сентябрьский денек, шурша опавшими листьями, или от лыжной прогулки солнечным мартовским днем, когда лыжня быстра, подают голос птицы, и от деревьев на снегу ложатся синие тени. Но гораздо интереснее испытать ту же радость от пробежки в изнуряющую жару, от велосипедной тренировки под мартовским дождем и ветром или, как сейчас, от лыжной имитации в слякоти и темноте – это как шахматисту решить интересную задачу.
Поэтому в моих занятиях мне так важна природа, открытое небо, отсутствие крыши над головой. Я много раз пытался приучить себя к упражнениям в тренажерном зале, хотя бы в межсезонье, когда можно поработать над силой, гибкостью, балансом, укрепить мышцы
