— Может быть, пора пригласить самого Юдина? — спросила баба Шура не то с иронией, не то на полном серьезе. — А то все о нем да о нем. Послушаем, что он нам скажет.
Наконец-то позвали! А то этот кретин Коляня Петров, маугли многоэтажных джунглей, дитя забранной в асфальт природы… Дубина стоеросовая! Столб фонарный! Вот ведь надоел!.. Спасу нет! Борик даже озверел от его задушевных откровений вроде: «А чего они пристали? Учись, Петров, поумнеешь. А я и так умный — деньги считать умею…» Дурак-дурак, а главное от второстепенного отличать, кажется, действительно могёт.
В учительской было душно, пахло терпкими чьими-то дешевенькими духами и как будто чернилами, не выветрившимися со стародавних времен, когда, как говорят, эта школа была еще гимназией. Или уж это ему почудилось? Борик спокойно, с достоинством оглядел тесно сидящих, словно в страхе жмущихся друг к другу, учителей. Ну где их еще увидишь всех сразу? Только, значит, на педсовете. А ничего коллективчик, большой, сплоченный, дружный. Все, кроме классной Надежды, смотрят одинаково строго, бабе Шуре подражают, стараются. Нет, вон Котовский еще — душа человек, волком не глядит. И на том спасибо! Оно, впрочем, и понятно: кто ж ему честь родной школы по шахматам защитит? То-то же, больше некому!
Затем началась знакомая канитель, которую учителя почему-то называют воспитательной работой.
Баба Шура спросила сердито:
— Говорят, ты, Юдин, уже на уроках торгуешь?
Получается, что не на уроках, значит, как бы можно, а вот на уроках… Борик заставил себя не улыбнуться, сдержался. Он еще там, в коридоре, под глупую болтовню Коляни Петрова, в долгом оскорбительном ожидании решил оба факта — флаг и кассеты, — которые выдвигает против него историк, признать и честно повиниться, пообещать больше никогда этого не делать. Что ему, трудно паинькой прикинуться? Заблудшей овечкой? Дохлым, как кто-то говорит, бараном? Надо сыграть раскаяние? Пожалуйста! Раз уважаемым учителям этого так хочется… Но с майкой — держаться железно: не было, и все!
— Торгую, — скромно сказал ей Борик и опустил глаза, мол, смотрите, как невыносимо, как жгуче стыдно мне, любуйтесь бесплатно, даром, этого же вы, этого ждете.
— Почем же ты продавал Карпухину свой шведский флаг? — продолжила допрос баба Шура.
— За четвертной хотел, — признался Борик даже робко, но тут же поправился, боясь, что учителя его не поймут еще. — За двадцать пять рублей. Их вообще-то за столько и продают все…
— А где же ты, Юдин, его взял? — поинтересовалась баба Шура.
Вот прилипла-то! Борик чуть было не брякнул ей в сердцах, что дядя, мол, подкинул из Стокгольма. Но этого от него не ждали, а выходит, и говорить так не следует. Зачем гусей дразнить? Был бы у него и вправду дядя в Стокгольме или — хотя бы — в Хельсинки, стал бы он, пожалуй, свой мелкий бизнес делать на жалких тряпках, кассетах, флагах, с Карпухиным с этим мараться, как же! Он бы что покрупнее залудил, придумал при наличии такого родственничка… А для начала уговорил бы отца махнуть к дяде в гости. Интересно же, как загнивают они там все в своем обществе потребления!
— Фарца подкинула, — признался он. — Во дворе, — добавил, чтобы избежать дальнейших объяснений. — Взял по случаю, потом деньги понадобились, решил продать. И Карпухин заладил: уступи да уступи!.. Пристал как банный лист. Виноват, конечно, но разве откажешь?..
— А зачем тебе деньги, Юдин? — спросила баба Шура наивно.
Во дает, да! Ну как маленькая прямо! Зачем деньги человеку? Да чтобы жить! Борик пожал плечами, не находя так сразу, что и ответить. Нет, им нужно что-нибудь привычное, знакомое, что не выходит из их представлений о среднем советском десятикласснике. Ну, например, вот это:
— На магнитофон коплю уже три года. Давно мечтаю о хорошем магнитофоне!
Ну вот, кажется, в точку попал. Баба Шура переглянулась с историком. Иссякли ее глупые вопросы, что ли? Пора, значит, и повиниться. Самому как бы, чистосердечно…
— Я, конечно, очень виноват, — тихо вымолвил Борик, не поднимая отяжелевшей от кручины головы. — Еще я продавал магнитофонные кассеты с музыкальными записями. Это все из желания поскорее собрать нужную сумму на новый магнитофон иностранного производства. Теперь я понимаю свою ошибку. Прошу педсовет простить меня на первый раз и поверить, что больше этого не повторится…
Ну а дальше что? Про майку историк уже вряд ли что вякнет… Какие меры вы теперь примете? Борик осторожно поднял голову и оглядел учителей. Кажется, ничего, подействовало… Загалдели, закивали. Классная даже улыбнулась украдкой…
Фантастика! Ну прямо как Наденька, почти ведь слово в слово. Только этот еще и издевается над ними, кажется. Вот оно — одно поколение, один подход к жизни, одна хватка… Андрей Владимирович не выдержал этого фарса, сказал раздраженно:
— Ты свободен, Юдин!
