Зеркало было как зеркало, старое, мутноватое, с пожелтевшей, потрескавшейся местами, отслоившейся с той стороны стекла зеркальной серебряной пленочкой. И багет овальной рамы был сильно поколупан чьими-то наглыми ногтями, и сквозь золото проступал белый гипс. Грушенков сдал куртку и шапочку в гардероб, на руки еще одному с повязкой — оперотрядников же расплодилось, как собак нерезаных! — получил номерок от него — честь по чести — достал заранее положенную дома в карман джинсов алюминиевую расческу и причесался у зеркала, настороженно оглядел себя с ног до головы. Не слишком ли румян? Эти щеки у него всегда, от сильного ветра если или зимой от мороза, горели ясным пламенем. Ну как у девок бывает. Потому-то никто ему, наверное, его лет никогда и не давал.
У лестницы сидела бабка на стуле. С улицы он ее никогда раньше не видел. Бабка опять же как бабка, в очках, в платочке, золотым зубом посверкивает из приоткрытого рта. А возле нее топтались двое таких лосяр здоровенных с красными повязками, что при одном виде их хотелось крикнуть «атас!» и бежать сломя голову, не разбирая дороги.
— Билет! — сказала бабка зычно и грозно, хотя Грушенков и держал его перед собой чуть ли не в вытянутой руке.
И лосяры надвинулись, мол, трепещи, хоть ты и с билетом, и право имеешь, все равно трепещи на всякий случай.
Билет бабка натренированным движением вырвала у него из рук и стала рассматривать через очки. Грушенкову подумалось, что сейчас она вынет из-под подола морской бинокль, наставит и долго, подозрительно будет подкручивать окуляры. А что, возьмет сейчас и скажет, что нет у него какой-нибудь отметочки, штампика какого-то там, что неправильно оформлено или не заверено где-либо… Что тогда?
— А годков-то тебе сколько? — спросил один лосяра басом.
— Ага… Уже спрашивали, — совсем расхрабрился от страха ожидания Грушенков и осторожно потянул билет из бабкиных цепких рук.
— Куда? — спросила она. — А надорвать?
И отхватила ведь, старая, целый кусок с краю отчекрыжила своей костлявой, шустрой ручищей — только вещь испортила и вообще помяла.
— Вот теперь иди, — сказала она бодренько и вернула ему то, что осталось от его билета.
Лосяра с повязкой все же не забыл о нем, не отстал, опять прорезался:
— Так сколько лет?
Видно, очень уж бдительный попался, чемпион по бдительности, или стоять ему тут скучно…
— Все о’кей! — заверил его Грушенков, на всякий случай засовывая билет подальше в карман и делая первые, осторожные шаги по лестнице. — А ты думал? Ага! Понял? Мне уже!..
И он эдак развернулся и побежал, но с достоинством, вверх по лестнице, туда, где никогда еще не был и где так хотелось побывать. Что-то народу почти никого. Рановато, конечно, пришел. Но ничего, подождем, не гордые…
Если бы не Наденька, он, пожалуй, не скоро отыскал бы этот дом на Рубинштейна. Да и странная вывеска была на фасаде: «Ленинградский межсоюзный дом самодеятельного творчества. Театр народного творчества». Короче, то же самое, что и на билете. Андрей Владимирович еще тогда, когда взял билеты у Юдина, прочел и удивился: какого такого народа там творчество? И с грустью вынужден был признать, что его народа, его молодежи, его, его…
Билета у Андрея Владимировича было два, и шустрые мальчишки, мерзнущие у входа, тут же, конечно, спросили его, мол, нет ли лишнего. Да что же он, дочь не взял сюда, поберег, а этим сбагрит?
— Нету, — соврал Андрей Владимирович со спокойной совестью.
Он помог Наденьке снять плащ и сдал его вместе со своим в гардероб. Народу было кругом много, и в основном молодого, в странных каких-то одеждах, со странными прическами, а приглядишься — все те же, свои, только сменили дома школьную форму на эти вот черные куртки с заклепками на запястьях и поясах, на длинные свитера, свободно подпоясанные широкими ремнями, на клетчатые, полосатые, расцвеченные, как спальные пижамы, клоунские какие-то штаны, зауженные книзу, на куртки с широкими, подбитыми ватой плечами, на жилетки, надетые иногда на голое тело, нарумянились у зеркала, привели волосы в дикий, хотя и продуманный хаос, вдели громадные, просто пугающих иногда размеров и форм, смахивающие на рыболовные блесна серьги — даже юноши — в мочки своих недавно золотушных ушей. Впрочем, всего он, конечно, сразу не рассмотрел, но уже в фойе почувствовал себя прямо динозавром в своем костюме-тройке, со своей короткой стрижкой и таким архаичным, нелепым тут, старым своим, видавшим виды портфелем желтой кожи.
