— Отвечу, отвечу… — пообещал брательник. — Только в порядке, как говорится, очередности. Сначала сынок ваш на всю катушку ответит, а потом уж я — за то, что не сдержался, дал ему по мягкому месту сгоряча. Идет?
— То-то, гляжу я, он на вас с кулаками… — рассудил Бориков отец и оставил телефонную трубку в покое. — Ты чего там еще натворил, а? — спросил он Борика раздраженно, но тот не ответил, отвернулся.
Грушенков присел в изнеможении на обувной ящик — тоже, кажись, не простого какого-то дерева, с резьбой и дырочками по бокам. И можно ли на него садиться? А ладно… Ноги ослабли, и вообще дело вроде бы затягивалось, а в ногах, как известно, правды нет. И потом кто же знал, что они будут мирно так беседовать: папаша Борика и Серега? Вона началось-то как шумно — огонь, вода и медные трубы!.. Брательник сейчас предъявит им небось вещественные доказательства, косячки… Даром, что ли, ползали они, собирали их по грязному холодному полу того вонючего чужого подъезда? Ладно еще башку себе о каменные ступени Серега не проломил! Сгруппировался в последний момент… Ну хорошо, предъявит он им, а дальше что? Чего Серега хочет? Хоть бы замыслами своими делился, что ли, творческими планами. А впрочем, нету теперь у брата к нему никакого доверия…
— Полюбуйтесь, — совсем необличительно, буднично сказал Серега и сунул Борикову отцу тряпичку, ту самую. — Для краткости поясню. Это косячки с наркотической травой. Ваш сын их изготовил и через таких вот идиотов, — кивнул он на Грушенкова, — хотел продать в своей школе…
На идиотов Грушенков, конечно, не обиделся, но вообще-то можно было бы и помягче. Все-таки не собирался же он продавать дурацкие эти косячки. С какой стати? Так, поиграл маленько, попонтил из-за билета, а этот валит все в кучу… Но тонкости, разумеется, не для Сереги. Он в корень зрит, правду-матку режет сплеча. Ага…
— Сам курил? — стремительно обернувшись к сыну, спросил Бориков папаша.
— Да что я, совсем уже?.. — презрительно процедил сквозь зубы Борик и стал зачем-то одергивать рубашку нервной, суетливой рукой.
Из дальней комнаты — сколько же их всего? — выглянула женщина, мать его, наверное, в развевающихся каких-то одеждах розово-сиреневого умопомрачительного цвета и с кружевами. Грушенкова удивило то, что она очень молода, не то что их с Серегой мать, и красива, кажется. Женщина уверенно пошла на них пружинящим властным шагом, и Грушенков на всякий случай вскочил на ноги и отступил за широкую спину брата. Так оно вернее, ага! А может, это и не мать вовсе? Старшая, может, сестра?
— Борюся, деточка! — запричитала она на ходу. — Что это? Как понимать? Что они с тобой? Почему? Лапушка!.. Ну в чем, в чем тут у вас дело?
Борик прохныкал что-то в ответ, и женщина гневно, испепеляюще взглянула на Серегу. У Грушенкова аж мурашки по спине забегали. Ага! Эти красивые, они ведь так могут, так иной раз посмотрят!..
— Как смеете вы? По какому праву? Он же ребенок!.. Да знаете вы, что?.. Да где это видано!.. — проговорила она взволнованно и гордо и спросила Борикова отца: — Володя, неужели ты это так оставишь? Ну сделай же, сделай что-нибудь!..
Все же мать, наверное. Смешно у ней получилось — «он же ребенок», как будто жеребенок, ага! Грушенков осторожно выглядывал из-за Серегиной спины и все думал, как бы поскорее уйти, смотаться, слинять отсюда подобру-поздорову.
— Замолчи! — едва не сорвался на крик, одернул ее отец Борика. — Чуть что — сразу сделай им что-нибудь!.. А где ты раньше была? Да что ты вообще!..
Женщина вздрогнула, но замолчала.
— Иди к себе! — велел ей Бориков папаша уже спокойнее. — Ну! Да взгляни же ты на себя! В чем ты на люди выскочила? В пеньюаре?..
И женщина безмолвно подчинилась, ушла. Это, значит, то, что на ней развевалось, это пеньюаром называется… Надо запомнить. Грушенков подумал о матери — знает ли она, что пеньюары эти самые люди носят? Не, она всегда в халате… Зато уж и с Серегой мамаша такого бы не потерпела, выдала бы Борикову отцу по первое число!.. Скорее он сам от нее ушел бы небось.
Что-то Борик промямлил, не разобрать…
— Значит, правда… — рассудил его отец и забарабанил пальцами по столешнице. — Так! — вдруг вскинулся он, обращаясь к Сереге. — Что делать будем?
— Отрицать! Все отрицать!.. — выкрикнул Борик плаксиво. — Нет у меня при себе ничего! Что они могут? Разговоры одни. Нет, нет же улик!..
— Ну-ну, говори, говори, да не заговаривайся! — отмахнулся от него отец и проворчал уже рассеянно: — Наотрицался один такой… Учило яйцо курицу, как с петухом бороться…
Серега молча убрал в карман куртки тряпицу с косячками. А и правильно: кто их знает-то?.. Грушенков снова сел на обувной ящик. Что делается-то, что делается!..
— В милицию, я понимаю, еще не заявляли? — деловым таким тоном спросил вдруг отец Борика у Сереги.
