— А зачем? — удивился тот. — Сейчас он отдаст нам свои запасы дури — ведь есть же у него где-то еще, точно же есть! Скажет, откуда вообще взял, у кого, фамилию, имя, адрес назовет, оденется и с нами. Свидетелем, не свидетелем, а что-то в этом роде… На ночь глядя, — усмехнулся Серега невесело. — А нет, так поговорим иначе и в другом месте. Он у вас уже почти взрослый, за свои поступки отвечает. Но я не думаю, что вы против… В смысле, не станете препятствовать расследованию. Так что по цепочке и пойдем, выберемся на поставщика, на притон, на что-нибудь выведет дорожка… Тогда и в милицию можно. А так зачем же раньше времени серьезных людей от дела отрывать?
Отец Борика помолчал, помолчал и спросил тихо, взглянув на Серегу исподлобья:
— Лавры инспектора Лосева покоя не дают? Все в шпионов играете, в сыщиков, в преступников? Ну, поглядите, поглядите на него, — кивнул он на Борика, — ну какой он преступник? Какие еще там притоны, поставщики, какая цепочка? Вы что, не видите, что мальчик случайно? Что вляпался в это дело? Что он не из таких? Борик, подтверди им, подтверди, тебе говорят!
— Не из таких, не из таких, не из таких… — заладил Борик послушно.
— Согласен, — проговорил Серега. — Я вас даже понимаю: свое, оно ведь и не мыто — бело. Только тогда, если все мы так начнем, тогда вообще правды не сыскать будет. А что? Все хорошие, плохих не держим, все по глупости, по наивности, все не из таких… А из каких, если не секрет? Нет, правда, из каких?
— Ой, слушайте, вот этого только не надо! Не надо, а? О правде там, обо всех… Вы парню жизнь поломать хотите и прикрываете это газетными лозунгами, фиговым листочком… Вы себя на его место поставьте…
Впрочем, последние слова отец Борика пробормотал едва слышно. Серега переступил с ноги на ногу, и Грушенкову показалось, что он такое сейчас им выдаст, ну, вообще, с концами, ну с гневом там, как он умеет, с праведным там возмущением, вот только воздуха побольше в легкие хватанет…
— Да что ты вправляешь-то ему? — уныло вдруг прорезался Борик. — Он же правильный, ему не понять! Не видишь, что ли?
— Заткнись! — велел ему отец.
— Одевайся ты, да… — сказал Серега в вялым нетерпением.
Борик вдруг завыл, жалобно и скорбно, позорно так, словно никого не было рядом с ним:
— Не пойду-у-у! Не хочу-у я с ними! Пап, что же ты-и-и? Ну куда, куда-а-а?..
— Пойдешь! — сказал его отец.
— Что-о?! — взвился Борик.
— Может, миром как утрясем? — обратился его отец к Сереге. — Ну мальчик ошибся, оступился. Вы видите, какой он, в сущности, еще ребенок? Видите?.. Он исправится. Поверьте, исправится! Голову на отсечение… Вы что же, не верите мне? Да как вы!.. Нет. Вам ведь, я вижу, чего надо… Чтобы справедливость восторжествовала! Угадал? Ведь угадал же! По глазам вижу. Но сами посудите, насколько справедливее, гуманнее будет с вашей стороны не портить парню будущее, все уладить, спустить на тормозах… Да, может, в том, что мы прощаем друг другу, и есть высшая справедливость? И вы, и вы не судите строго, простите, и вам зачтется…
Грушенков истомился уже весь на обувном своем ящике.
— Вот что… — устало проговорил Серега. — У нас еще ночь впереди тяжелая. И не надо! А? Не надо на жалость давить! Он, что ли, сам их не судил, мальчиков в своей школе, которым дурь предназначалась? Он их пожалел? За что же он их без будущего-то решил оставить? За что в наркоманы? Да они на свете-то всего двадцать пять, ну тридцать лет живут с этими травками, да на колесах, да на игле! За какие такие грехи он их? Одевайся! — велел он Борику. — Ну!..
— Может, все ж таки до завтра потерпит? — без особой, кажется, надежды уточнил Бориков отец.
— Не будем торговаться! — оборвал его Серега. — Ему же зачтется.
— Ты что, пап, правда, что ли, с этими меня? — почуяв неладное, заныл опять Борик, даже слеза скупо блеснула в его настороженных глазах.
— А ты думал? — удивился его отец. — Я тебя предупреждал или нет? Предупреждал? Отвечать!
— Да я… Да нет же!.. — забормотал Борик.
— Что нет? Что ты там мелешь? — презрительно перебил его отец. — Любишь кататься, люби и под машиной валяться! Иди-ка вот сам и выкручивайся. Давай-давай! И советую все им сказать и отдать. Дурак! Выскочка!
— Дина! — крикнул Борик, обернув свое растерянное лицо в ту сторону, куда ушла женщина. — Слышишь? Он меня с ними!.. Дина, скажи хоть ты!
Но никто даже не отозвался ему. Или все же она на мать? Грушенкову пришлось уступить место на ящике Борику, потому что тот постоял, постоял, подождал и, не дождавшись милости, поплелся обуваться. Пальцы его не слушались. Металлическая ложечка несколько раз выскакивала и ударялась с неожиданным, пугающим звоном об пол.
— Вы надолго его? — уже в дверях спросил Бориков отец Серегу.
Тот пожал плечами и подтолкнул легонько все еще, кажется, упирающегося Борика в спину.
— Не знаю, — сказал он все-таки.
И дверь за ними наконец-то захлопнулась.
