— Я с отцом живу. Развелись они, а я с отцом выбрал, — тихо сказал Цуканов, напряженно глядя куда-то поверх его головы, и Грушенкову почему-то расхотелось спрашивать его о деньгах. — Нету у нас с батей швейной машинки, — уже нервно уточнил Цуканов. — А за инкубаторского можно и схлопотать!.. Да и бананы твои мне без надобности. Чего ради? Брюки у меня как брюки. Обойдусь!
Ну вот и этот сразу в бутылку полез. Кто лее знал, что у него дома такое? Мать от них с другим ушла, что ли? Бывает, бывает, конечно. Если отцы уходят, то почему матери не могут? Наверное, и они… А вообще чего он так переживает-то? С отцом, может, и лучше даже. Если он снова не женится, конечно. А хоть и женился бы… Может ведь и ничего тетка попасться. Надо же! Кругом, значит, всеобщая безотцовщина, а этот кайфово устроился. Грушенков чуть-чуть даже позавидовал новенькому. Оно ведь если бы не брательник, если б вдвоем ему жить с мамашей, хоть вой тогда — до чего было бы тошно. Он и так за два последних года, пока Серега в армии геройствует, ого-го от нее натерпелся!
Цуканов надел фартук. Сегодня всем было задание сточить напильником лишнее с грубо обработанных заготовок для молотков. Халстиныч, в смысле Михаил Константинович, уже давно роздал каждому по железному, просверленному в центре, заостренному брусочку, лишь отдаленно напоминающему молоток, и ушел за свой учительский стол читать газеты. Пора было приниматься за работу. Читать-то Халстиныч читал, да то и дело поглядывал поверх очков сурово. Грушенков его уважал, поэтому тоже приоделся в фартучек — эдакий черный, каляный, негнущийся кусок брезента, заляпанный руками не одного поколения лоботрясов, лоснящийся от машинного масла, смазочных жиров и вообще от всей своей трудовой матерости — и взял в руки напильник. Ребята за своими верстаками уже шмурыгали железом о железо кто как — вразнобой, без особого рвения или, наоборот, с пристрастием. Звуки раздавались душераздирающие. И как только Халстиныч выносит такое каждый божий день?
— «Прихожу домой с работы, рашпиль ставлю у стены…» — пропел Гришка Мерцалов из своего любимого Высоцкого.
— Ты мне это брось разлагающие песенки на уроке трудового воспитания распевать! — рявкнул Халстиныч на всю мастерскую и тут же хмыкнул примирительно. — Может, и дальше споешь, чего у них там вышло?
Но дальше Гришка петь не решился.
— А тебе чего, собственно? — вдруг спросил Грушенкова Цуканов, незаметно приблизившись.
Грушенков вздрогнул и чуть не выронил заготовку из рук. Лицо у Цуканова было виноватое, покорное и грустное, как у верного пса. Грушенков малость устыдился даже. Мог бы ведь и почувствовать, что с матерью у новенького как-то не так, как у всех, тонкости свои, надрывы.
— Ты, значит, это… — уже отчего-то волнуясь, косноязычно начал Грушенков. — Не бери в голову. В смысле, мало ли кому чего взбредет спросить. А машинка и у меня дома есть, приходи завтра, справим тебе банананы, как у людей. Ну чего, чего ты ходишь-то, как князь Кропоткин? Еще во фрак прикинулся бы… Мне вообще-то деньги нужны… — сам не ожидая от себя такого перехода, признался он новенькому. — Ага. Ты как там, в смысле с валютой?
— Сколько? — спросил Цуканов.
Ишь! Ничего себе!.. Вроде, деловой. Грушенков прикинул, глядя в серьезные решительные глаза Цуканова, стоит ли пугать его всей суммой сразу? Может, половину пока попросить, а другую еще где-нибудь стрельнуть? Только где?
— Много, — сказал он уклончиво.
Цуканов ждал молча.
А-а-а!.. Была, не была! Грушенков зажал заготовку в тиски, примерился напильником и выпалил наконец:
— Двадцать, значит, рублей. На недельку, на две. Ага…
Больше всего он сейчас боялся дурацких расспросов: что? как? зачем? То есть бояться-то не боялся, а как-то зыбостно было, не хотелось ему ни перед кем открываться — нужны, и все тут.
— Вообще-то у меня деньги есть, — начал тянуть кота за хвост новенький. — Отец в командировку уезжал, так оставил, конечно, на жизнь. А я не все истратил, сэкономил…
— Слушай, — не выдержал Грушенков, — ты дашь или нет?
И надо было ему вникать в эти тонкости! Отец, командировка, деньги он сэкономил, видишь ли. Ну что за люди, вечно вовлекают в свои проблемы, делятся трудностями, сообщают скучные подробности!..
— Тебе зачем?
Цуканов смотрел на него, не мигая, в праведном своем желании, чтобы его деньги не пошли на дурное дело. Если не этого, так чего же ему было надо? Грушенков аж зажмурился от прилива бессильной злости.
— Нет, ты не подумай… — замямлил, спохватившись, Цуканов. — Мне не то чтобы обязательно знать… Но все-таки хорошо бы и знать, конечно…
— На правое ли дело денежки ссудил, значит? — сдерживая злой хохот, упредил его Грушенков.
Новенький, кажется, обалдел от такой его понятливости.
— Вообще-то да, — признался он наивно.
— А ты не боишься, что я тебя наколю, скажу одно, а сделаю по-другому? — спросил его Грушенков, как маленького, и тут же, нарочно взвинчивая себя, распаляя, заблажил: — Не, ну вааще! Я тащусь с него! Гля, кто не видел! Ну прямо мать ро́дная!.. Надо же, с таким человеком за одной партой!
Цуканов набычился обиженно.
