Или этот маленький ящичек с прорезью — вон, у доски висит, похожий на урну для голосования, закрыт на крошечный замочек. Каждый желающий из них, из учеников, может бросить туда бумажку без подписи с любым вопросом классному руководителю, вопросом, конечно, трудным, одним из тех, в которых стыдно признаться вслух и на которые взрослые то ли не любят, то ли не знают, что отвечать, — типа: отчего бывают дети и все такое прочее… Пожалуйста… Или его зачеты, как в институте, с настоящими билетами, отпечатанными на машинке. Прямо взял и устроил в начале этого учебного года такой вот зачет, чтобы выяснить, что у кого осело в памяти после седьмого класса, что выветрилось. Качество, значит, своей прошлогодней работы проверял. Или зачем тогда ему это? Потом недавно совсем анонимные анкеты его с довольно, правда, наивными вопросами о смысле жизни. И там же: «Твоя любимая рок-группа?» Вовка тогда ответил: «Нету любимой». И на всякий случай заглянул через плечо к Груне, подглядел в его каракули: «Люблю все сразу». Короче, этот Андрей Владимирович радовал собой, и Вовке уже нравился. Иногда, как вот сейчас, историк весь урок посвящал разбору бумажек из ящичка. Не, ну все не как у людей, в том смысле, что все как надо, конечно, только другие учителя так почему-то не делают.
— Кто-то у нас, видимо, почитал хорошую книгу о старых и новых названиях улиц и площадей Ленинграда, теперь спрашивает: почему переименовали? — Андрей Владимирович замолчал и пошел по проходу между столами привычной своей походочкой, малость смешной — руки за спину, ноги где-то сзади, а сам подался корпусом вперед — пошел, видимо, в раздумье, но в любую секунду можно было ждать от него перемен, в любую секунду мог он заговорить, увлеченно, с жаром, носясь по классу и размахивая руками, и вдруг остановиться перед тобой и, оборвав свою фразу на полуслове, спросить: «Что?» — и ты ведь должен, потому что каждый в классе, похоже, так считает, должен ты досказать неоконченную его фразу, хотя бы попытаться. — Отвечаю, — вскрикнул Андрей Владимирович, продолжая дефилировать по проходам. — Всегда переименовывали по какому-нибудь, кажущемуся очень серьезным в то время поводу. Иногда удачно, и новое название приживалось в народе, иногда маху давали, как с Невским, например, проспектом когда-то. В газете вчера читаю: «Верните имя». Может, встретил кто заметочку? Тоже вот требуют переименовать Землю Франца-Иосифа в Барьер Кропоткина. А ну-ка, посмотрим вместе, справедливо ли требование…
Это, конечно, он правильно делает, что вовлекает их всех в обсуждение, заставляет самостоятельно мыслить. Это Вовка понимал. Ну а так, конечно, ясно, что нечего больше потакать исторической несправедливости, воскрешать тени династии Габсбургов с ее Францем-Иосифом I, императором Австрии, королем Венгрии, а потом и монархом Австро-Венгрии. Лучше уж анархист князь Кропоткин, который еще в юности эту землю чуть ли не за письменным столом открыл, теоретически обосновал ее существование. Лучше и справедливее. Ну и потом, — это уж как водится, — у нашей державы средств на экспедицию не хватило. А австрийцы тут как тут — сплавали, обнаружили архипелаг и назвали, тоже как водится, в честь своего тогдашнего монарха. И вообще после революции эта земля к нам отошла на законных основаниях, так что как хотим, так и переименовываем! И Вовка не заметил, как вместе со всеми заорал, притопывая под столом ногой об пол:
— Назад!.. Вернуть!.. Кропоткина!..
— Почему? — перекрикивая всех, спросил Андрей Владимирович и указал пальцем на Груню: — Ты как думаешь?
— По мне, хоть бы и так оставить, — рассудил Груня, вставая. — Ага! Что такого? Чего орать-то тут без толку? Фирменное название…
— Как «адидас», что ли? — спросил кто-то из девчонок.
— Не-е… На Пинк Флойд смахивает, — спокойно сказал Груня.
Вовка кисло усмехнулся. Думает этот Груня вообще когда-нибудь о чем-нибудь другом, кроме своих рок-ансамблей? Или как их там — рок-групп, что ли?
— А патриотическое чувство не протестует? — уточнил Андрей Владимирович.
Груня пожал плечами.
— Это как? — спросил он простодушно.
— Садись, — велел Андрей Владимирович. — Кто думает иначе?
Ну, конечно, иначе думали все остальные в классе. Вовка даже руки не поднял. Сейчас вызовут какую-нибудь активистку, вроде Лоры Бутузовой, так она сразу даст Груне отповедь в его космополитическом заблуждении.
— Вижу, вижу, — как бы разочаровал его Андрей Владимирович, — иначе думают многие. Так что не надо и отвечать.
— Ты чего, серьезно, что ли? — шепотом спросил Вовка у Груни.
Все-таки странный он был, его сосед по парте, — то ли тупой, да вроде бы нет, то ли циник такой, что хоть трава не расти вокруг него — как ДДТ вытравит, да как бы и циником его не назовешь, то ли просто ему все до балды, до фени, до лампочки — поди разбери. Вовка к нему все два месяца приглядывался, до сих пор не понял.
— А чего он вечно выламывается тут? — огорошил его Груня. — Ага! Все не как у людей норовит, все с подходцем…
