Эта девочка, кажется, Лена, — он ничего в их классе не вел, потому хоть и силился, а все не мог вспомнить, представить ее лица и нервничал почему-то из-за этого, пока баба Шура торопливо рассказывала о всех ее несчастиях. Банальная, в общем-то, история: лето, деревня в соседней области, старенькая бабушка, речка, наверное, песок, солнце — так ведь, всегда и бывает — и здоровый, небось как эти вот бугаи, ломающие сейчас головы над простейшими в их возрасте вопросами, эдакий кровь с молоком, розовощекий юноша на тарахтящем сверкающем мотоцикле, лихой наездник, почти рокер, о которых уже пишут в газетах, одинокий ковбой в джинсах, должно быть, и в застиранной выгоревшей футболке с непременным «адидас» по фасаду… А Леночка еще и не красавица, как уверила баба Шура с сочувствием. Туда, значит, сюда, познакомились, прокатились раза три на мотоцикле, где-то там, во лесу ли, в огороде, усмирив своего стального коня, он поцеловал ее с щедрым, неотразимым пылом и уехал себе, растаял в клубах пыли и в грохоте, романтическом и жутком. Ну не только, разумеется, поцеловал. От одних поцелуев животы потом не растут. Все бы ничего, кабы девочке этой было лет хотя бы пятнадцать. Впрочем, больше всего бабу Шуру заботило то, что их Леночка не окончила к тому времени восьми классов. Потом все плакали: сама Лена, ее мама, розовощекий юный мотоциклист, которого баба Шура как-то сыскала ведь на проселках отчизны и затащила в свой кабинет. «Так хотелось ему в глаза взглянуть! — говорила она уныло. — Ясное дело: проку с него что с козла молока, но хоть припугну его, думаю. Испугался, шельмец, сначала. Это правда! Всплакнул даже для полноты картины. А потом, гляжу, оклемался малость, да и я, говорит, не я и хата не моя, мало ли, говорит, их со мной каталось, всех и не упомнишь. Мамаша Леночкина, видит такое дело, тоже в кусты сиганула — ушла из дома, где-то у ней там любовник завалялся, выискался. И осталась наша восьмиклассница о растущим пузом, в смысле с животом, да с пьяницей отцом в одной квартире. Жизнь! Ну что я, по-твоему, должна была с ней делать. Андрюша? Матери все равно, что она и как, отцу тоже дело до нее есть ровно до первого пропущенного стакана, даже обольститель этот ее, охмуритель розовощекий, не то украл чего, не то кого избил, не то с наркотиками залетел — в колонию, значит, угодил голубок, отъездился на мотоцикле-то. Одна школа у нее и осталась, если рассудить. А я что могу? Мне еще беременной ученицы в восьмом классе не хватало! На аборт, думаю, ее послать, что ли? Жалко! Так-то оно всем любо-дорого, всем бы и проще, да ей, думаю, каково, если детей потом, дурочка, иметь не сможет. Да и ребеночек ведь… Грех, он и есть грех. В общем, носи, говорю ей, будем рожать! Отходила она у меня аж полгода в восьмой-то класс — никто ни сном, ни духом. Если, говорю ей, плохо вдруг станет — тошнота там или головокружение, или просто отдохнуть, говорю, шепни мне на перемене, буду домой отпускать. Она, правда, не злоупотребляла. Раза три я ее всего домой и спроваживала, да несколько раз приходила, бывало, на большой перемене, полежит в кабинете у меня на диване и на урок. Гляжу на нее, Андрюша, сердце кровью обливается, а сама так думаю: наша обязанность дать ей среднее образование. Хочешь, не хочешь, можешь, не можешь — должны. На то и закон есть о всеобщем среднем. Потом, когда уже заметно сделалось, я к ней сама домой ходила, по всем предметам тянула, проверяла. Не поверишь, а даже немецкий язык кое-как вспомнила. Вот ведь уж рожать ей не сегодня завтра, уже ребеночек ножкой в животе тукает, а она сидит примеры по учебнику разбирает. В мае, перед экзаменами, она мне и родила. Мальчика! Три четыреста… Короче, надо нам, Андрюша, проэкзаменовать ее, чтобы все честь по чести было. Ну, сочинение там я, конечно, сама приму, ты членом экзаменационной комиссии пойдешь, а вот математику… Кого ты посоветуешь? Чтобы не разболтали, не подняли нездорового ажиотажа вокруг!.. Ты же понимаешь…». И он посоветовал посвятить в это дело Наденьку. А что, молода, но серьезна, надо же доверять молодежи… «Я ведь что открылась тебе, Андрюша? — в сердцах спросила баба Шура, когда о Наденьке поговорили. — Больно тяжело мне все было в себе носить целый, почитай, год! Это куда же оно идет-то все, Андрюша? Тревожно, боязно мне за них!..»
