— Там написано все, — усмехнувшись, сказал Борик, глядя почему-то поверх головы Грушенкова, а может, и не поверх, может, прямо на него, только как бы вскользь, и видя, и не видя его будто бы, — Пялил зенки, пялил, — вяло продолжил Борик, — чуть билет ими не прожег, а теперь спрашивает. Ладно, некогда мне тут с тобой…
Ага, пялил, чуть не прожег, но ведь буковки эти так и прыгали, так и скакали перед глазами-то. Разве разберешь в такой обстановке? Вот сейчас он пойдет на урок, — что там по расписанию? — спокойно сядет за свой стол, достанет билет и уж рассмотрит, прочтет все, как надо. Грушенков потоптался на месте в нетерпении, готовый прямо сейчас и бежать в кабинет, не дожидаясь звонка.
— Хоть бы спасибо сказал, что ли, — все тянул Борик кота за хвост. — Чему тебя только в школе учат?
— Спасибо, ага, — без энтузиазма промямлил Грушенков и снова огляделся.
Генки и Толяна уже и след простыл. А может, они затаились где за углом? Смотря что ему надо, Борику. Если так только, поболтать — это одно, а если снова какое наказание ему, Грушенкову, грозит, то без своих хмырей Борик вряд ли обойдется. Это ж прямо как сигнал такой: если Толян с Генкой возле ошиваются — жди неприятностей. Хотя бить они его теперь не должны решиться. Кончилось их время. Серега из армии дембельнулся. Что они, не знают, что ли? А для таких вот незнаек, для малограмотных, внизу вона объявление висит: встреча с бывшим воином-десантником.
— Хоть что-нибудь продал? — спросил Борик.
Ишь какой вежливый стал! Грушенкова даже позабавило то, как разговаривал с ним теперь Борик. То есть для постороннего человека ничего, может быть, особенного, но он-то знал, как было раньше. Нет, что ни говори, а старший брат — это хорошо, тем более такой герой, как Серега! Ведь не будь его, ведь так бы, чуть что, всю жизнь мордой об стол и прикладывали б все, кому не лень.
— Ничего я не продал, — смело ответил ему Грушенков и даже нагловато зыркнул в недобрые Бориковы глаза.
А что он ему, нанялся дрянь всякую продавать? Билет в рок-клуб на руках, Генки с Толяном не видать, и вообще в гробу он всех видал в белых тапках. Ага!
Борик коротким, точным движением руки цапнул его за лацкан куртки и резко притянул к себе, прошипел, сделав страшные глаза:
— Что значит?
Но тут же отпустил, конечно. А куда он денется? Грушенков было собрался заблажить на весь коридор, но ограничился лишь первыми, не самыми скандальными возгласами:
— Отвали! Понял? Чего одежду мнешь? Вааще!..
— Не, ну, правда, почему не продал, Груня? — как-то прямо по-братски, ласково даже, непривычно мягко, по-свойски спросил, извернулся, значит, Борик.
Грушенков растерялся малость от такого неожиданного поворота, сказал первое, что в голову взбрело:
— Стимула не было. В смысле билета…
Но тут же одумался, впрочем. Что значит — стимула? А теперь, когда он появился, толкать можно Бориковы косячки? Но за что же тогда билет? Грушенков с любопытством наблюдал, как сложно живет, меняется на глазах лицо Борика, не в силах остановиться на каком-то одном, определенном выражении. За что? За что? А хоть за так, за здорово живешь, за разбитый на той неделе нос, за то, что брательнику до сих пор не пожаловался… Ой, да если считаться-то!.. Мало он терпел от этого Борика? А сколько денег за записи переплатил? Да Борик три года за это должен бесплатно его в рок-клуб за ручку водить — ага! — да еще поить там лимонадом в антрактах.
— Смотри, дождешься у меня! — рыкнул все-таки, значит, не выдержал такой наглости Борик и что-то грозное добавил еще вдогонку, но Грушенков не услышал, потому что отвернулся и шагнул в самую гущу перемены.
Он бы мог еще порадовать Борика тем, что вообще не желает ничего продавать, но это ладно, не все сразу, это он ему завтра скажет и вернет его отраву. И вообще завтра будет лучше, чем вчера. И что ему теперь Борик? Теперь вон Славка — главная его забота. Славка, Славка!.. Грушенков пронесся по коридору, ловко уворачиваясь от лезущей под ноги малышни, уходя от столкновений и даже уступая иногда дорогу некоторым девчонкам. Ага! Настроение было у него что надо. Вот только Славка все не шел из ума… И как же трудно все-таки сосредоточиться на хорошем, когда в кармане у тебя этот маленький листок бумаги с красными буковками, с черными цифрами — ряд, место — лихо выведенными чьей-то шустрой бесстрастной рукой!
— …Ты меня знаешь! — уже напрасно, конечно, но все же крикнул Борик в спину Груне-меломану, не удержался в раздражении.
А ведь если бы он сдержался, не поддался бы этому лишнему, ничего не дающему чувству, если бы сразу правильно оценил обстановку, то и сказал бы этому недоношенному восьмикласснику, брату героя, что надо с косячками повременить, не высовываться, а лучше вообще их вернуть. Ведь это сейчас хорошо, что Груня ничего не продал! Да и, чувствуется, не продаст… Как же, он теперь на коне!
