— В этом — вся расшифровка информации, если уж вы желаете знать такие детали, — отвечал шеф. — Я не хочу скрывать от вас ничего: мои агенты всегда должны быть хорошо осведомлены. Да, да, это очень важно — чей мозг, белого человека или цветного, кто он по профессии, чем занимался раньше и… — он хотел сказать: "каким образом очутился в лапах Притта", но удержался: в его планы вовсе не входило знакомить агентов со своими методами работы.
Поэтому он, осекшись на мгновение, закончил фразу так: — и для этого лучше всего знать подлинные имя и фамилию, которые носил тот человек.
— Между прочим, я уже интересовался, — заметил Вартанян. — Это известно только Притту, а он не рассказывает никому.
— Ну, положим! — буркнул Ратт.
— Я тоже в это не верю, — сказал О'Малей. — Чтобы его близкие сотрудники не знали, с чьим мозгом они работают… Да ведь это не кусок говядины!
— Значит, они ему преданы, — не сдавался Вартанян, — и мы от них все равно ничего не добьемся. И не дураки же они, в самом деле, чтобы дать нам такой козырь против себя.
— Давать нам никто ничего не будет! — рявкнул Ратт. — Надо работать, а не болтать языком! Задание вам ясно? Говорите дело: какая помощь необходима от меня?..
На этом, собственно, совещание разведчиков и закончилось. О'Малей поднялся и сказал, что им все ясно, а если что понадобится, они дополнительно встретятся с шефом. Флегматичный, малоразговорчивый ирландец с начальством и вовсе не любил разговаривать. Ему было и трех минут достаточно, чтобы понять, чего хотят от него. Затем он отправился думать.
Пока у тугодума созревал план, его приятель успевал предложить несколько.
Отсеивая их один за другим, О'Малей не без влияния этого града идей вырабатывал, наконец, более стоящий, который после обсуждения, с поправками или без принимался обоими к исполнению. Так и сейчас, Вартанян предложил шантажировать Макса, а через него и Притта тем, что они сообщат его хозяевам о проданных им секретах.
— Во-первых, Сурен, это не по-джентльменски. Во-вторых, они могут вообще прекратить информацию и обратиться за помощью к своей секретной службе. А, в-третьих, они нас могут обмануть — сообщат вымышленное имя, пойди потом, проверь!
— Пожалуй, верно, — согласился приятель и тут же подкинул новую идею:
— Давай захватим и прижмем этого Притта с помощью моих знакомых парней из местной организации Бэрча. Стоит мне сказать им, что он — красный…
— Ну, хватил! Забыл, о чем предупреждал нас шеф, — об осторожности.
Нет, я вот что предлагаю: давай возьмем ближайшего его сотрудника — Альберта…
О'Малей, пока они налаживали информацию, не терял даром времени, он тщательно изучал окружение Притта всеми доступными путями. Ему удалось установить, что Макс и Альберт ближе всего стоят к руководителю и что Альберт является чуть ли не любимчиком Притта. А Пол, наоборот, держится в этом коллективчике несколько обособленно. "Вероятно, и Притт не очень ему доверяет", — сделал он вывод. Теперь он подумал, что хорошо бы "прижать" Пола: он семейный человек, больше всех нуждается в деньгах. Однако ирландец не был уверен в достаточной осведомленности этого сотрудника Притта. "Ради крупной суммы или со страха он может и приврать, зная, что проверка в данной ситуации почти невозможна…"
— Не могу ручаться, но сдается мне, что Альберта они не посвятили в сделку с нами и доли ему, конечно, не выделили. А ведь он в их научной работе не последняя скрипка. Как ты полагаешь, Сурен, не будет ли обидно этому молодому, подающему надежды юноше узнать, как надули его самые близкие товарищи? — О'Малей хитро выпятил нижнюю губу, уставившись на приятеля.
Вартанян, сам неплохой психолог, сразу оценил подход.
— Здорово! — не скрыл он восхищения. — Прежде, чем ударить, Шон, ты выбираешь слабое место… Только уверен ли ты, что Альберт не под наблюдением своей секретки?
— Не уверен. Поэтому нам незачем его похищать.
Надо устроить разговор в укромном месте. Я, кажется, возьму его целиком на себя…
Альберт появился на свет в день сорокалетия со дня смерти великого Эйнштейна, из-за чего и получил его имя, которое дал ему отец, видный американский физик, профессор Принстонского университета. Этот человек являл собой классический тип ученого, который не признает ничего на свете, кроме науки, и ради нее готов на все. Он не признавал политики, заявляя, что оная, как и религия, есть наивреднейшее проявление невежества. Из политических деятелей признавал только Жолио Кюри и Бертрана Рассела, которых очень любил, сожалея, что разум их "пострадал от всеобщего безумия". Остальных во главе с президентом называл тунеядцами и мракобесами.
— А кто же будет управлять делами государства, общества? — спросил его сын-школьник.
