— Когда пришло колхозное время, — говорили они, а имели в виду, когда пришла револю-ция и новая власть. И мальчик догадывался, что все они в душе считают, что у новой власти никакого другого замысла не было, кроме колхозов, и если они их не сразу ввели, то только для того, чтобы временно усыпить людей, укрепиться, а потом уж всех загнать в колхозы. Обидно было за революцию, но мальчик любил ясность и хотел понять, что случилось.
И мальчик, вглядываясь в деревенскую жизнь, старался понять, почему они проклинают колхоз. Он, конечно, знал, что крестьяне здесь как пахали до революции на быках, так и пашут. Как махали мотыгами, так и машут. Получалось, что если крестьяне на общем колхозном поле машут мотыгами, то работа должна идти лучше. Но почему? Он же видел своими глазами, что всё наоборот. Если они на своих усадьбах и в самом деле в охотку махали мотыгами, то на общем поле они скорее помахивали ею.
Правда, до революции в Чегеме не было школы. А новая власть построила школу, и дети учились в ней. И мальчик считал, что это очень хорошо. Но почему власть не сказала честно и ясно: мы для вас школу, а вы для нас колхоз? Согласны?
Однажды он с дедушкой стоял в кустах орешника над котловиной Сабида. Дедушка рубил молодняк для фасолевых подпорок, а мальчик очищал его от веток. Вдруг дедушка разогнулся, вытянул руку, сжимающую клювоносый топорик, и ткнул в сторону моря, где в сиреневом туманце виднелся Кенгурск:
— Вон там еще до Большого Снега ваш Сталин пароход ограбил.
До Большого Снега означало — до первой мировой войны. Ваш Сталин означало — не наш деревенский, а ваш городской.
— Как так, дедушка? — удивился мальчик.
— Так, — твердо сказал дедушка и одним ударом топора, наискосок, подрезал ореховое деревце, — ограбил пароход со своими головорезами. А потом перестрелял их и ушел по нижнечегемской дороге.
Мальчик тогда не поверил дедушке, хотя он знал, что дедушка никогда не врет. Мальчик решил, что дедушка от ненависти к Сталину спутал его с какими-то абреками. В Чегеме все ненавидели Сталина, считая, что это он загнал их в колхоз.
И так как мальчик любил революцию, а из чудесных песен о революции было ясно, как Божий день, что она совершена для народа, ему пришлось пожертвовать Сталиным. Да он его и сам не любил. Он его видел и слышал в киножурналах, и ему было ясно, что Сталин никак не похож на революционные песни. Пришлось его разжаловать из вождей. Но он знал, что в городе вслух об этом еще нельзя говорить.
Кто там еще оставался? Ворошилов. Он его тоже видел в киножурналах. Пожалуй, он напо-минал революционные песни, особенно когда на коне скакал по Красной площади и принимал парад. Остальные были такой мелочью, о которой и думать не стоит. Как можно было сравнивать козлобородого Калинина с революционной песней? Смешно.
Мальчик обожал революционные песни. Но он хотел, чтобы всё было честно. Сталиным пришлось пожертвовать. Колхозами, во всяком случае горными, пришлось пожертвовать.
Шпионы и вредители, конечно, были и есть. Из-за них арестовывают таких невинных людей, как его дядья. Но куда смотрит Сталин?
Нет, он не может быть вождем. Он даже по-русски плохо говорит. Даже у нас здесь, в Мухусе, лучше говорят по-русски, чем он. А ведь он живет в Кремле. В какой-нибудь бедной сакле в горах еще можно так говорить по-русски. Но не в Кремле… Мальчик тогда не знал, что в Кремле все плохо говорят по-русски, потому что слышал одного Сталина.
Но что же удалось революции кроме прекрасных песен и могучих электростанций? Бесплат-ная школа, в которую он ходит, как и все ребята. Даже завтраки бесплатные. Правда, всего лишь кусочек хлеба с джемом. Глотнул — и нет. Но ведь идет такая война. Из-за этих завтраков мало кто уроки пропускал.
А что в странах капитала? Полным-полно безработных. А рабочий человек, не говоря о неграх, не может своего ребенка отдать в школу. Денег нет. А насчет завтраков в школе они даже и не слыхали. Шамать захотел? Закуси промокашкой.
Тетушка прекрасно пела. Он любил ее за это и многое прощал. Она пела по-русски, по-абхазски и даже по-турецки. Больше всего она пела по-русски. Чаще всего романсы.
Но и революционные песни иногда прихватывала. И вот что удивительно. Революцию всегда ругала, правда дома, при своих. А революционные песни пела так задушевно, как будто жизнь готова была отдать за революцию.
Но мальчик точно знал, что тетушка не готова отдать жизнь за революцию. Да не то что жизнь, она даже кирпича с кирпичного завода дедушки не отдала бы революции добровольно. Пожалуй, она могла бы звездануть кирпичом по голове какому-нибудь зазевавшемуся револю-ционеру, если, конечно, в те времена бывали зазевавшиеся революционеры. Она не была жадной, но она не признавала революции и ничего не хотела ей отдавать.
