Все-таки он ему посоветовал написать заявление и, дав бумагу и ручку, посадил на свое место. Заур сидел, сидел над этой бумагой и, не сумев ничего из себя выжать, кроме обращения к председателю городского Совета, и чувствуя глупость и обреченность всего этого дела, порвал бумагу и встал, что вызвало почему-то прилив бодрости у его школьного товарища.
— Ведь у нас тут, понимаешь, — сказал он, — никто никогда не поверит, что ты бесплатно разрешил ему внедриться в свой участок. К тому же пристройка дома разрешается в самых исключительных случаях… Следовательно, он тут в горсовете явно дал кому-то в лапу и они теперь никак не заинтересованы, чтобы ты выиграл дело.
— Да мне-то наплевать, — сказал Заур, — мать жалко, она никак не может примириться.
— Скажи матери, что ваш участок был больше положенного, — посоветовал тот ему напоследок.
Разумеется, мать никогда не могла утешиться этим жалким аргументом и с неутихающей ненавистью смотрела на дом процветающего адвоката. Заур просто перестал здороваться с ним, так ни разу и не поговорив о случившемся.
Первый раз, когда они встретились после возведения ограды, тот смущенно отвернулся, бросив блудливый взгляд на Заура. Заур тогда подумал, что все-таки адвокат испытывает какую-то неловкость, но потом при каждой встрече тот просто опускал глаза, и, в сущности, Заур чувствовал и понимал, что сам он смущается всем этим гораздо сильнее адвоката.
Потом в один прекрасный день, когда он вернулся с работы, мать ему обреченно кивнула на дом адвоката:
— Полюбуйся!
Заур увидел новую водосточную трубу, прикрепленную к углу адвокатского дома. Конец трубы нагло был направлен на их участок.
— Он сказал, — продолжала мать, — что его участок слишком ровный, а у нас хороший сток воды.
Заур почувствовал наконец приступ бешенства.
— Объясни ей, Заур, — крикнул вдруг адвокат, выглядывавший в окно и, по-видимому, понявший, о чем идет речь, — что тут ничего такого нет… Чего она оскорбилась.
— Сейчас объясню, — ответил Заур, продолжая чувствовать столь редкую для него силу бешенства, и полез под дом, где лежал у них колун.
— Эх, — вздохнула мать, глядя с ненавистью на адвоката, — пользуешься тем, что в моем доме нет мужчины… Но Бог все-таки есть…
В это время Заур с колуном в руке вышел из подвала и двинулся в сторону каменного забора.
— Ты что, Заур? — тревожно спросила мать.
Он не отвечал.
— Ты что, Заур, с ума сошел?! — крикнул адвокат.
— Подожди, Заур! — крикнула мать и бросилась вниз с крыльца.
Но Заур был уже возле каменного забора. Он положил колун на стену и одним рывком взобрался на нее. Он поднял колун и по стене прошел к дому. Увидев приближающегося Заура, адвокат коровьим голосом закричал:
— Убивают! — и быстро захлопнул окно.
— Заур, умоляю! — крикнула мать, а Заур, злясь на них обоих за то, что они его неправиль-но поняли, быстро подошел к углу дома, откуда высовывалась труба. Он с размаху, но при этом успев рассчитать свою устойчивость, обухом топора ударил по рукаву трубы, направленному в сторону их участка. С первого удара рукав прогнулся. Со второго удара он со страшным грохо-том полетел вниз. Заур спрыгнул с ограды и, подняв трубу, перебросил ее на участок адвоката.
— Так бы с самого начала, — сказала мать, окончательно успокаиваясь и не скрывая гордости за своего сына, который наконец показал, что он может постоять за себя. Адвокат никуда не жаловался, а просто устроил под своей трубой собственный водосток.
Вспоминая эту историю, Заур с какой-то странной теплотой подумал, что девушка его проявила первородное сходство с матерью, и это было ему приятно и это же вызывало в нем грусть, потому что сходство их проявилось в одинаковом осуждении его нежелания постоять за себя.
И раз она, его девушка, слыхом не слыхавшая о Чегеме, думает так же, как его мама, выросшая в этой горной деревушке и унаследовавшая от своих предков неукротимую энергию первопроходцев, значит, они, наверное, правы.
И вдруг сейчас, представив, как она, притихшая, стояла под навесом пляжного склада в своем голубом полиэтиленовом плаще с капюшоном, под которым капли дождя на волосах светились как драгоценные камни, с какой мучительной сладостью он пытался тогда вспомнить, кого он ему напоминает, он ясно осознал то, что тогда никак не мог осознать.
Именно в Чегеме в далеком детстве, живя в доме деда, он, роясь в ящике шкафа, среди всяких налоговых квитанций, дореволюционных и новейших фотографий, однажды обнаружил старинную открытку с очаровательной девичьей головкой под капюшоном и тогда же, десятилетним мальчиком, слегка влюбился в эту головку.
Он на всю жизнь запомнил впечатление прелести этой головки, выглядывающей из-под капюшона, выражение хрупкости и дразнящего вызова, какую-то монашескую прикрытость ее и лукавую полуулыбку, как бы пародирующую эту монашескую прикрытость, и всё это он тогда смутно угадывал и подолгу любил смотреть на эту открытку и в то же время боялся, что его за этим занятием могут застать другие дети или тем более взрослые.
