— Ну, ежели у моих дружков такое настроение — едем дальше без остановки. Наливай, Володя!
Потом выходили в сад, разбитый позади дома. Марфа Ивановна бережно выносила гармонь.
— Сыграй, Марфуша, про Стеньку Разина, хо-роший был человек! — просил дядя Володя.
— Нет, про Ермака!
— Хазбулат удалой!
Марфа Ивановна строптиво вскидывала голову и начинала играть свою любимую. Сергей Архипович, Ипатий, дядя Володя и Петр Ипатьевич, обнявшись, дружно затягивали:
Вот и сегодня Марфа Ивановна накрывала на стол, поджидая гостей. Петр Ипатьевич, одетый в новый, из черного бостона костюм, с аккуратно зачесанными назад седыми волосами, вошел в спальню: утром, возвратясь с рыбалки, остался у них спать внук.
Глеб надевал бутсы, пыхтя и свесив к самому полу золотистый чуб.
— Куда собрался?
— На стадион, — ответил Глеб, не поднимая головы. — Играем со сборной железной дороги.
— Ишь ты! Выступаешь вратарем, небось?
— Нет, в нападении.
— В нападении… Ну, а покуда побудь в защите. Нападать стану я.
Глеб поднял голову. Его удивили не столько слова, сколько голос деда: в нем сквозили и строгость, и обида, и сожаление.
— Я думал, в верные руки дело передаю, в чистые руки… Учил тебя токарному ремеслу с малолетства. Да и разве можно назвать его ремеслом? Ремесло — это ежели ради куска хлеба. А тут — для души, для того, чтобы люди тебя долго добром поминали.
— Ты о чем, дед? — спросил Глеб.
— О чем! Мне по заводу и шагу не шагнуть — все укоряют: «Что это, Ипатьевич, внук у вас со старинными замашками? Таких нынче и старичков днем со свечой не сыщешь».
— Короче, дед. Я не пойму, в чем суть.
— Ты изготовил набор резцов?
— Ну, изготовил, — нетерпеливо пожал плечами Глеб.
— Они повышают производительность?
— Повышают.
— Так почему от народа прячешь их, с-сукин сын! — закричал Петр Ипатьевич. На лице его проступили красные пятна. — Этому разве учил я тебя? И прадед твой Ипатий этому учил? Или отец учил?
Глеб встал и поглядел деду прямо в глаза.
— Ты меня не поймешь, дед. Резцы сконструировал я, и все плоды и честь должны принадлежать мне.
Петр Ипатьевич взял внука за плечи, крепко, до боли сжал их все еще сильными руками.
— Знаешь ли ты, что такое честь, рабочая честь, щенок? — проговорил он тихо. — Честь — это когда к тебе у народа уважение есть, это когда ты все, чему научился у народа, возвращаешь ему сторицей.
— Пусти! — Глеб вырвался, потирая занывшее плечо. Потом, встретясь синим, неуступчивым взглядом с дедом, добавил: — сам разберусь… и сам за себя отвечу!
— Вон! — крикнул Петр Ипатьевич. Горячая волна гнева подкатила к сердцу, и в глазах пошли темные быстрые круги…
Глеб выбежал на крыльцо — всклокоченный и бледный, с сумасшедшими, отчаянными глазами.
А с улицы уже доносился степенный говорок Сергея Архиповича, басовитый голос Ипатия и раскатистый смех дяди Володи…
Собирались гости.
Глеб часто оставался в лаборатории института: они с Наташей стали студентами вечернего отделения. Помогал старшему лаборанту кафедры технологии обработки металла Феоктисту Феоктистовичу, или, как его называли студенты, Феоктисту в квадрате, управляться с приборами и деталями. Однажды, возле машины, на которой обычно производят испытания пластин на разрыв, Глеб увидел оставленную кем-то тетрадь. Он хотел уже было положить ее в шкаф Феоктиста Феоктистовича, но внимание привлекли знакомые завитки милого почерка. Глебу казалось, что сквозь эти круглые бисеринки букв просвечивали бесконечно родные, лукавые глаза Наташи.
Он взглянул на первую страницу и прочитал, не отрываясь:
«Прежде всего — последовательность. Затем — сдержанность и терпение. Как ни совершенно крыло птицы, оно никогда не смогло бы поднять ее ввысь, не опираясь на воздух.
Факты — это воздух. Без них вы никогда не сможете взлететь. Но не превращайтесь в архивариусов фактов, пытайтесь проникнуть в тайну их возникновения, ищите законы, ими управляющие. Затем скромность. Никогда не думайте, что вы уже все знаете.
И как бы высоко ни оценивали вас, всегда имейте мужество сказать себе: я — невежда…»
Дальше шли строки, густо подчеркнутые красным карандашом.
