В тот хмурый, не по-летнему стылый день по селу куролесила и хрипло кричала, надрывая душу, пьяная гармонь Никифора. Потерянно голосили и стонали сразу потемневшие от горя бабы, притихли, съежились в непонятном страхе ребятишки.
Новобранцы невесело озирались: их оплакивали, как покойников. Тоска и недоброе предчувствие сжимали сердце.
Один Степан казался веселым.
— Да будет вам выть! — покрикивал он на баб. — Прежде до нас никому дела не было. Живи себе как хошь: коня нет, — запрягай вошь. А нынче царь Николай берет нас в свою артель: харч мой, одежа — тоже казенная, ваша только башка зеленая! Никифор! Жарь шибче — плясать буду!
И пошел отбивать причудливую дробь.
Но за прибаутками и лихим пьяным приплясом таилась горестная дума: как жить станет Стеша без меня? Что будет с Алешкой? Мальчонке десять годов — все равно, что цветок на луговой меже: кто ни пройдет — топчет…
И ощупывая сына жадными и крепкими пальцами, будто пробуя, выдержит ли он, устоит ли на ветру, что поднялся над его судьбой, говорил, трезвея и задыхаясь:
— Алешка!.. Ты теперь единственный мужик в дому. Не дожидайся приросту. Дуй в артель к деду Анисиму! Я ему скажу, чай, не раз выручал его…
Дед Анисим Алешку в артель не взял. Стеша нанялась к Егору Кузьмичу, ходила за коровами и телятами. Алешка по ночам пас семерых старшиновских коней.
Месяц, толсторожий и жирный, глядел на Алешку строго и пристально. Среди репейников и полыни бродили кони. Их глухое, сытое фырканье да мягкий стук подков становились тише, отдаленнее.
Алешка спросонок вздрагивал, вырывался из дремоты. В лицо глядел месяц, сердито насупив густые брови. Алешка замирал в испуге: месяц был похож на Егора Кузьмича.
«Кони разбрелись, а ты дрыхнешь, стервец окаянный! Может, тебе подушку пуховую принесть?»
Алешка вскакивал, бежал собирать коней.
Иногда лик месяца выглядел печальным, благообразным и тогда он казался ему богом, оглядывавшим свои несметные владения. Не мигая глядел Алешка на бога и шептал, как молитву:
— Боже всемогущий и милостивый! Тебе сверху все видать — страны чужедальные, моря и реки. И войну видать тебе, чай. Разыщи там тятю моего, Степана Васильевича, да скажи — жив ли он, тятя мой?..
Глаза Алешки заполнялись слезами и ему чудилось, что бог смеется долго и страшно. Алешка испуганно озирался: то в лесу хохотал филин.
Рано поутру, когда над Шайтанкой еще дымился туман, Алешка уже сидел в лодке. С лугов веяло медовым запахом трав. Просыпаясь, с ленивым ворчаньем шумел лес.
Рыба хорошо удилась. Алешка насаживал новых червяков, плевал на них точно так же, как это делал отец, и, закинув лесу в воду, терпеливо ждал…
В 1918 году к крутому берегу села Рыбаково причалил небольшой буксирный пароходишко, вооруженный установленной на корме пушкой и грозным названием «Беспощадный».
На берег выпрыгнул широкоплечий человек в черном морском бушлате и побежал по крутосклону к крайней избе, за которой начинался овраг.
Стеша полола огурцы, низко пригнувшись над грядкой. На скрип калитки она оглянулась и обомлела: до боли родные серые глаза опалили нестерпимо жарким огнем…
— Степа!
Он обхватил ее двоими сильными руками и целовал, целовал плачущую, оглушенную внезапным счастьем.
— А Алешка где? — спросил он, оглядевшись.
— Рыбачит.
— Ядреный пескарь! Небось, уже вытянуло его.
— Ростом в отца, да только тонок, что лозинка.
Они присели на крыльце. Стеша, торопясь и задыхаясь, рассказывала о своей жизни. Лицо ее было устало-счастливое, с едва приметными дорожками от слез на щеках.
— Старшинов-то силушки нахватал. Пароход и баржи сумел продать. «Советы, — говорит, — все едино бесплатно отберут». Теперь покупает землю. Истый паук!
— Оборвем клешни. Дай с беляками разделаться! Фому помнишь? В пятнадцатом году я его в Балтийском флотском экипаже встретил. Листовки матросам тайно раздавал Фома-то наш. Дуй, говорит, Степан, ко мне в артель. Революцию делать. Кто был ничем, тот станет всем!
Эх, Стешка, с какими людьми меня он свел! Пригляделся я к ним, послушал и порешил: у этих компас верный. Настоящие носители рабочей и крестьянской правды, а короче если назвать — большевики. Теперь Фома у нас комиссаром Волжской флотилии.
Степан несвязно, урывками рассказал, как мытарила его эти годы безжалостная военная судьба.
Стеша вдруг встрепенулась:
— Пойдем в горницу. Умыться тебе, чай, надо, отдохнуть. Я самовар поставлю.
— Стой, Стеша, стой, лебедь ты моя белая, — удерживая ее, сказал Степан грустно и вместе твердо. В этот миг протяжно и тонко загудел пароход. — Слышишь, зовет? Я отпросился на полчаса… Да вот незадача — Алешки нет. Кликнуть бы его, а?
Степан произнес это с такой досадой и тихой мольбой, что Стеша, не успев осознать неожиданно страшного смысла его слов, кинулась искать сына.
