Небывалый разлив затопил поля и низины. Внизу, у самых окраин города, скользили белые, как чайки, пароходы. Вдали, сверкая на солнце, отливала серебром Волга. Вокруг парка, будто выйдя на праздник, гурьбились зеленые, с белой проседью ветвей, березы, серебристые, статные тополя и кудрявые, как под венец разодетые, липы. Свежий березовый дух, и тягуче-сладостный смоляной запах тополя, и тонкий аромат липы наполняли воздух хмельной брагой весны.
На деревьях уже звенела хлопотливая птичья жизнь: строились первые гнезда.
Над Волгой полыхал закат. Багряное зарево неоглядно разлилось по небу. Озаряя медленно наплывающие сумерки, ярко рдели редкие облака, похожие на далекие костры.
И река в розово-серебряной чешуе волн, и крутые обрывистые берега в синеватом дыму тумана, и мглистый бор с высыпавшими на опушку белотелыми березками в узорчатых полушалках — все отражало это вселенское пожарище.
Чардынцев стоял на взгорье и глядел с выражением человека, увидевшего свое детство. Вон за холмом раскинулось село Рыбаково. Исстари занимались здесь рыбачьим промыслом да сплавляли лес в низовья Волги.
Отец Алексея Степановича был великаном с темным от ветра и солнца лицом, с большими серыми глазами, в которых меж густыми ресницами то светилась ласковая теплота, то тянуло погребным холодком.
— Степану и в бездолье — раздолье, — говорили про него, — когда разъярится — его сам Егор Кузьмич сторонится.
Егор Кузьмич Старшинов — владелец буксирного парохода и полдюжины барж — держал в своих хватких руках все окрестные села.
Люди валили лес, сплавляли плоты, промышляли рыбу, а Егор Кузьмич истово стучал костяшками на счетах, будто творил молитву, чтоб продать товар подороже, а людской труд купить подешевле.
В пятистенном доме Старшинова — контора, бакалейная лавка и галантерейный магазин.
У всех при встрече с ним, как колосья сильным ветром, пригибало спины в учтивом поклоне. У всех в глазах смирение и покорная готовность.
Только один Степан Чардынцев брезгливо отворачивался и гордо держал свою огненно-рыжую строптивую голову. В долги к Старшинову он не влезал: водку пил редко, по большим праздникам, да и жена умело сводила концы с концами.
Степана любили за веселый и смелый нрав, недюжинную силу, искали у него заступничества. Он умел двумя-тремя словами, произнесенными вполголоса, прижать Старшинова к стенке.
Для Егора Кузьмича гордыня Чардынцева была занозой в сердце, да сделать ничего не мог: Степанова артель славилась по всей Волге честным и прямо-таки колдовским мастерством.
Пытался однажды Старшинов урезонить Степана:
— Ты, Степа, спроть хозяина не ходи, — сказал он. — У меня на волков и дураков капканы поставлены.
— Гляди, хозяин, как бы дураки ума не нажили! — глухо ответил Степан и в потемневших глазах его прошла до того студеная волна, что Старшинов, хоть и сам был молод и славился силой, невольно поежился и больше на эту тему не заговаривал.
С женой Степан всегда был весел и ласков, с сыном часто крут. Алешка рос хрупким и пугливым.
— Негоже мужику за мамкин подол держаться. Бегай с ребятами, учись удальству да прыти. Зря других не обижай, но и себя в обиду не давай. В драку без причины не лезь, но драки не бойся: уж коли началась потасовка — кулаков не жалей, старайся, чтоб твой верх был! — рассудительно наставлял шестилетнего сынишку Степан.
— Учишь чему? Охальник! — незлобиво заступалась мать, а Алешка еще глубже зарывался в ее подол. — Не бойся, колосочек ты мой зелененький, подсолнушек тоненький.
— Овечка безответная! — в тон ей притворно пел Степан, а потом сурово басил: — Вырастет — всяк шерсть с него стричь станет. Алешка! Молока материного пососал — будет! Теперь отцова духа набирайся.
Как-то раз, в знойный Троицын день Степан поднял Алешку на руки и понес к маленькой, но быстрой реке Шайтанке, втекавшей за деревней в Волгу. Мать побежала следом: Степан был навеселе.
— Пора тебе, ядреный пескарь, к воде привыкать, — сказал Степан, раздеваясь и снимая рубашонку с сына.
И вдруг с размаху швырнул Алешку в реку. Мальчонка плюхнулся в воду и суматошливо забарахтал руками и ногами.
— Спасите! Ой, люди добрые, спасите! — закричала мать, скликая соседей.
Алешка судорожно всхлипывал, задыхался. Кричать он не мог — страх сдавил горло.
— Лешка! — зыкнул отец, подплывая. — Держись, не поддавайся, ядреный пескарь!
Взобравшись на спину отца и крепко уцепившись руками в его плечо, Алешка вдруг стал кричать во все горло:
— Мамка-а! Бо… боязно-о!
Мать стонала и металась по берегу, а Степан раскатисто хохотал:
— Эх, моряк, — зад в ракушках!..
В артели Степана были богатыри подстать ему. Работали лихо, дружно, с красивой жадностью к труду.
Однажды под Казанью прибился к Степановой артели невидный из себя мужичонка с худым желтым лицом, в рваном азяме и обвислых, не по росту портах.
— Возьми, атаман. Хлеба много не съем, а на работу я спор.
— Хо-хо! — дернулся от смеха Степан. — Тебе, ядреный пескарь, и доброй чарки до рта не донесть. Шел бы в монастырь, там, сказывают, монашки ласковые.
— Ха-ха! Вали, не раздумывай!
