Марфа Ивановна привыкла каждое утро готовить Наташе завтрак, пока та просматривала приготовленные накануне уроки, дожидаться ее возвращения из школы с шумной ватагой подруг, слушать их бесконечные споры и молча улыбаться тому, как звонкие восклицания и громкий смех перемежались с таинственным полушопотом.
По вечерам любили старики посидеть всей семьей за столом, потолковать с дочкой о наиболее интересных уроках. Наташа рассказывала о разных странах так живо и занятно, что Петр Ипатьевич иногда не сдерживал своих чувств и прерывал ее то возгласами удивления, то гневными словами по адресу «подлой буржуазии».
Однажды, говоря об Америке, Наташа сообщила интересную подробность: в Нью-Йорке, Чикаго и других крупных городах верхние этажи небоскребов часто бывают закрыты густыми облаками, а в ветреную погоду люди чувствуют, как все скрипит и шатается, словно на корабле при шторме.
Петр Ипатьевич задумчиво трогал усы:
— В темноте люди живут, солнца не видят. А то, что да шатает, — это не без пользы: может, так порастрясет, что ихняя американская душа не вытерпит и завопит: «Братцы! До каких пор подлую буржуазию терпеть будем!»
В другой раз, когда Наташа рассказывала о травле Пушкина циничным и лживым великосветским Петербургом и о тяжелой семейной драме Александра Сергеевича, Петр Ипатьевич, качая головой, вздыхал:
— Гляди, до чего несознательная дамочка! Супруга, спутник жизни — и такое казенное отношение!
Нет, что-то восхитительное было в этих тихих, задумчивых вечерах. В теплой и светлой комнате весело журчал голос Наташи. Старик чинил бредень, степенно и деловито готовясь к предстоящей рыболовной страде, либо выпиливал какой-нибудь хитрый ключ для нового замка.
Марфа Ивановна, закончив хлопотливый и нелегкий труд по несложному своему хозяйству, сидела за столом, положив перед собой чистые усталые руки и глядела на Наташу со спокойной и затаенной гордостью.
«Я в ее годы за ткацким станком по четырнадцать часов в день маялась… вспомнить страшно! Училась грамоте без году неделю. Расписываться приловчилась, — и науке конец. А Наташа, вон, подсолнушек еще молоденький, а говорит, будто золотом по шелку вышивает. Умная!»
Предавалась Марфа Ивановна мечтам-гаданьям — кем будет их любимая приемная дочка.
«Хорошо бы докторицей пошла. Тонкое это дело и доброе для людей. Или еще вот артисткой. Красивое занятие! Бывало, посмотришь в театре, как там про жизнь показывают, радость тебя и слезы душат — до чего сильно сердце взбудоражат…»
Так зимы сменялись летами. Посаженная у окна березка (в честь получения квартиры в новеньком из светлого кирпича доме — двухэтажном, со стеклянной в цветной мозаике верандой) уже потянулась вверх, белея в палисаде мягким негасимым светом, а Наташу все еще считали маленькой. Младшая — Наденька умерла вскоре после эвакуации из Ленинграда, и с тех пор все лучи родительского тепла обратились к Наташе.
Петр Ипатьевич и Марфа Ивановна так полюбили ее, так привыкли к ее высокому голосу, к лукавым и чистым глазам, тревожным заботам о ней, что, им казалось, жизнь потеряла бы самые богатые краски, уйди от них Наташа.
Она отвечала старикам столь же горячим чувством. Смутно помнился гулкий от взрывов и черный от горя день, когда мать лежала на траве, раскинув руки, а она, потеряв голос, беззвучно звала: — Мама!.. Мама!..
Отец погиб под Ленинградом в том же первом году войны. Петр Ипатьевич и Марфа Ивановна стали для Наташи самыми родными людьми. Марфа Ивановна старалась все делать сама — Наташенька устает за день: ученье!
Это обстоятельство служило причиной частых споров. Наташа говорила, что она не хочет расти белоручкой, что Марфе Ивановне пора отдохнуть, но старуха только притворно вздыхала:
«Какая уж тут помощь, коли в тебе ровно бесенок сидит. Давеча тарелку расколола, картошку варила — передержала, и она водянистой стала — в рот не возьмешь. Мужской у тебя характер, Наташенька».
И все же Наташа не ложилась спать, пока не постирает нужного на завтра платья, не заштопает чулки, а утром вставала пораньше — гладить.
Но вот подошли выпускные экзамены. Наташа, страшно волнуясь, до поздней ночи перечитывала конспекты и учебники. Потом, забывшись коротким и чутким сном, вскакивала перед рассветом и снова читала — «на свежую голову».
На экзаменах, подходя к столу, где сидели преподаватели, она с трепетом чувствовала, как под ложечкой бился тошнотный холодок испуга. Постояв в нерешительности, она вдруг резко протягивала руку — так бросаются в воду, преодолевая робость! — и вынимала из середины заветный билетик.
Страх сразу пропадал, и теперь несказанное любопытство охватывало Наташу, словно в билетике была написана сама судьба.
Сохраняя выдержку, называла она номер билета и неторопливо, с достоинством шла на свое место.
И вот тут-то жадно впивалась она глазами в «судьбу». Но неожиданно приходило разочарование: вопросы попадались до смешного легкие.
Наташа искренно полагала, что ей «чертовски везет». Все предметы она сдала на отлично.
Девочки наперебой поверяли друг другу свои мечты и дальнейшие планы.
