— Может быть, и на этот вопрос у тебя найдется ответ? — спросила царица.
Занкан молча смотрел на нее.
— Может быть, и найдется, — ответил он наконец, — но… Государыне можно говорить лишь то, в чем убежден, во что твердо веришь.
— Говори, Занкан! — Царица улыбалась, но в голосе ее звучал металл.
— Я так думаю, царица… светлой памяти ваш дед всем живущим на этой земле внушал: о государстве, в котором живешь, надо заботиться более, чем о своей семье! Кто не понимал этого, получал, что заслуживал. Если у нас нет страха перед плетью, есть непокорство закону, а те, кто не покорен закону, государства не построят.
Какое-то время Тамар, дочь Георгия, хранила молчание, а потом произнесла:
— Благодарю тебя, Занкан Зорабабели. Покойной тебе ночи, — и удалилась из зала.
Занкан поднял голову только тогда, когда царица скрылась за тяжелыми дверями. Но еще долго был слышен звук ее шагов — она шла медленно, не торопясь.
Занкан в растерянности стоял перед домом Абуласана — он ничего не вынес из беседы с амиром — как в бане, полной горячего пара, все казалось туманным и расплывчатым.
Лошадиное фырканье вывело его из задумчивости. Он взялся за седло, чтобы вскочить на коня, но передумал. Бросил поводья слуге и отправился пешим. Слуга шел впереди, освещая факелом путь господину. Пламя факела мешало Занкану думать.
— Луна светит достаточно ярко, — негромко произнес он, — нет нужды в факеле. Проводи меня к Сагирисдзе!
Сагирисдзе очень обрадовался Занкану, но удивился его визиту в столь неурочное время.
— Я пришел потому… Ты ведь слышал, грузинские цари судили иудеев по закону Моисея? Как ты думаешь, почему они это делали — в Грузии ведь есть свои законы и правила?!
— Говори прямо, Занкан, ради чего побеспокоился.
— Ради праздника, который мы сейчас празднуем, — ради Песаха. Не стоит в Песах поднимать рабов и переселять их в другое место. Дай им эту неделю! Семья Микелы и через десять дней с радостью примет приданое.
Сагирисдзе рассмеялся в ответ.
Занкан вернулся домой и, пока отходил ко сну, прокручивал в голове разговор с амиром, его недомолвки, жесты… Но, увы, так и не смог ничего для себя уяснить. Он был все еще раздражен, и сон не шел к нему. Занкан не любил, когда его использовали как источник сведений, а самого не посвящали в суть дела.
Бачевой и Ушу владело такое чувство, будто они давным-давно знают друг друга. После конных состязаний Тинати стала для обоих самым дорогим, самым незаменимым человеком, настолько дорогим, что представлялась им ангелом, ангелом, спустившимся с небес к ним на помощь. В доме у Тинати они отдыхали душой, даже если бывали там порознь, ибо присутствие второго подразумевалось само собой. Конь Бачевы ежедневно, кроме субботы, после полудня стоял у дома Тинати. А Эфро, сопровождавший Бачеву, под развесистым дубом у самого дома играл в незамысловатую игру со слугой Ушу — кто из них щелчками загонит больше орешков в дырочку в земле. Набив карманы орешками, Эфро до наступления сумерек дожидался своей госпожи. Дочь Занкана порой отправлялась на прогулку с Тинати и Ушу, и слуги следовали за ними — мало ли что понадобится господину или госпоже.
Дни текли неторопливо, как мысли старухи. Бачева и Ушу были счастливы и только диву давались, каким насыщенным может быть каждый день — они виделись друг с другом, беседовали, шутили. Как-то раз Ушу взял в руки пальцы Бачевы. Какие чуткие, какие волшебные руки оказались у него! Бачева почувствовала, как на щеках у нее вспыхнул румянец.
