Те, кто уходил, чтобы быть похороненным в иерусалимской земле, считались не только богобоязненными, но и счастливыми людьми.
— В восемнадцать лет — красивая хула, в старости — иерусалимская земля! Кому это выпадет, кто такой счастливчик?! — говаривали мечтатели.
Многие оказывались достойными этой участи, многие уходили, и больше всего из Кизики, Ахалцихэ и Тбилиси.
Кое-кто уже затягивал песню. На проводах пели большей частью свадебные песни.
— Иерусалимская земля, иерусалимская земля! — раздался грустный голос молодого парня Пепо. В Петхаине никто не продавал иерусалимской земли.
— Ладно, не ори в ухо! — рассердился на Пепо Шебетико.
— Купи, дяденька, настоящая!
— К чему мне она, парень, я сам туда собираюсь! — воскликнул Татало.
— Но не все же отправятся туда, вот я и привез ее!
— Почему не отправимся, конечно же отправимся. Создатель всем поможет! — поддержали Татало остальные и решили не покупать иерусалимской земли.
— А коли не успеешь, дядечка? Видел же, как вмиг откинул копыта Элибо!
— Да уберите вы этого парня отсюда! — взревел Шебетико.
Пепо отстал от них и направился к пирующим под развесистым дубом. Они сидели на расстеленной бурке и уже порядком захмелели.
— Купите иерусалимскую землю, не всем удастся отправиться туда, смерть всегда приходит неожиданно!
— Ну если я скажу, чтоб у тебя язык отсох, ведь буду права! — вознегодовала Хава.
— Ну почему ты злишься, купи иерусалимскую землю, всякое может случиться, пусть на всякий случай будет у тебя!
— Поди сюда, сынок, — подозвала парня Хана, жена хромоногого Аронико, — ты, пожалуй, прав! Иерусалим для меня здесь, никуда отсюда уходить я не собираюсь. Дай мне землю! — Парень протянул ей один мешочек. — Что это?! Нас девять душ в семье, три мешочка, по крайней мере, у меня должно быть, кто его знает, что случится!
Пепо, обрадовавшись, протянул ей три мешочка.
Ханиному примеру последовали и остальные женщины.
Парню удалось сбыть почти пятнадцать мешочков земли.
— Земля еды не просит, пусть лежит, — говорили женщины, — если доведется милостью Божией отправиться в Иерусалим, понесем эту землю с собой.
— Купите иерусалимскую землю, не упустите момент, — кричал Пепо уже бодрым голосом, — все покупают, берите, что осталось!
— Клянусь отцом, тут что-то не так! — Иакоб не мог скрыть своего удивления. — Где, скажите на милость, в Иерусалиме земля? Там сроду, окромя песка, ничего не было. Какую же землю он продает — петхаинскую? Поди сюда, парень. — Он позвал Пепо, желая удостовериться, какой землей тот торгует, но именно в этот момент из своей землянки показался Иошуа с хурджином. В одной его половине были сложены Торы, цицити, в другой — небольшой свиток переписанной в Грузии Торы.
Иошуа повернулся лицом к своей землянке, обвел ее грустным взглядом и направился к провожающим. Те вскочили на ноги.
— Мирной тебе дороги, Иошуа!
И затянули песню. Иошуа подошел к одной группе провожающих, снял с плеча хурджин и сказал:
— Если спросите меня, сколько мне лет, я вам не смогу ответить. Но по моим расчетам Пятикнижие Моисеево я прочел не менее пятидесяти раз. И коли Господь даровал мне столько лет жизни, я решил, пусть мое немощное тело погребут в иерусалимской земле. Ежели Создатель позволит мне дойти до Земли обетованной, стало быть, я делаю великое дело, а ежели нет… ну что ж, даже Моисею не было дано войти в нее, а кто я в сравнении с ним?! Я всегда сеял мир, живите с миром! — Иошуа оглядел своих соплеменников. Даже при мерклом свете лучины на их лицах читалось благоговение перед человеком, отправляющимся в Иерусалим.
Мирная, безмятежная тбилисская ночь угасала. Свет лучины, похоже, пугал стрекоз — их стрекот доносился откуда-то снизу.
— Я благодарен вам, люди, — продолжал Иошуа, — мы вместе тянули лямку, вместе служили Создателю, целую жизнь прожили вместе! Были у нас и счастливые денечки, хорошее было время. Все мы, кто живет в Тбилиси, преданно служим Создателю, потому Он милостив к городу. Дай Бог вам сил и здоровья, оставайтесь с миром!
Иошуа перекинул через плечо суму и пошел по дороге. Вслед ему понеслась песня, которую затянули провожающие, иные пустились в пляс и взяли его в круг, как берут в круг новобрачных свадебные дружки. Так с пением и плясками они проводили его до берега Куры — караванщики уже готовились к отправлению. Кто держал в руке лучину, кто свечу. И сверху, с Петхаинского холма, казалось, что у Куры собираются звезды. Песни и пляски провожающих нарушили тишину тбилисской ночи, и, когда еврейский квартал остался позади, в окнах и дворах появились заспанные горожане. Глахуа Матабели поинтересовался, что празднуют иудеи. Ему ответили: никакого праздника нет, просто провожаем Иошуа, идущего умирать на иерусалимской земле. Пораженный Глахуа воскликнул:
— Что вы дурака валяете в этакую рань?! Где это видано, чтобы человек своим ходом шел умирать? — Но, убедившись, что никто не шутит, крикнул соседу: — Ты только погляди, иудеи провожают живого человека, который идет в Иерусалим, чтобы быть там похороненным.
