А потом стемнело. Улицы и переулки погрузились во тьму. Тишину нарушали лишь порывы холодного ветра. Слуги Занкана открыли двери в птичник, подождали, пока птицы усядутся на насест, и отправились спать. Лишь двое в доме не спали. Голые, с раскрасневшимися лицами, они лежали под соболиным покрывалом, прижавшись друг к другу. Оба были безмерно счастливы. Он — от сознания того, что Бачева, оказывается, ждала его и принадлежит ему навеки, удивляло лишь стремительное развитие событий, но радость победы пьянила и туманила разум. Она — от того, что сделала то, что хотела, решила проблему существования во времени. Этот юноша, что лежал с нею и заставлял ее трепетать от наслаждения, казалось, был рожден именно для того, чтобы угадать и так прекрасно исполнить ее желание. Именно поэтому дочь Занкана не понимала странности своего решения.
Ночь, одурманенная ласками, незаметно растворилась в сумерках рассвета. Едва рассвело, Бачева поднялась с постели, задумчиво, не спеша стала одеваться. Выражение ее лица было таким сосредоточенным, словно она провела ночь не в любовных утехах, а обсуждала важный, наболевший вопрос. Одевшись, села в кресло, какое-то время смотрела на спящего Эуду, а потом холодно произнесла:
— Вставай, Эуда, и одевайся, рассвело уже!
Эуда открыл глаза (сухой голос Бачевы неприятно поразил его) и уставился на девушку. Нет, после такой ночи он никак не ожидал услышать подобных слов, да еще произнесенных чужим голосом. Он удивленно смотрел на Бачеву. Та встала, медленно подошла к Эуде и, глядя ему прямо в глаза, сказала:
— Большое спасибо тебе, Эуда, ты хороший парень, но прошу тебя, отныне забудь дорогу к этому дому. И не пытайся видеть меня. Ты знаешь: мое сердце принадлежит другому.
И стремительным шагом вышла из комнаты, оставив сидящего на постели Эуду в состоянии, близком к шоку. Он не сразу осознал сказанное Бачевой, а когда осознал, почувствовал себя побитым щенком, и неведомое ему ранее чувство полной беспомощности овладело им.
Бачева же удалилась в комнату Иохабед, разделась и легла в постель матери. Она чувствовала себя безмерно счастливой: была уверена, что проведенная с Эудой ночь даст свои плоды, она непременно забеременеет, у нее будет свое дитя, и Ушу снова будет с ней, и Занкан останется довольным.
С этими мыслями она сладко заснула. Никогда сон ее не был так безмятежен, а пробуждение так тревожно. Она проснулась, и ее как громом поразило (может быть, эта мысль и разбудила ее?): «Эуда любит меня! Эуда от меня без ума!»
Страна позабыла об Абуласане. А он словно стал частицей этих восхитительных зеленых гор, лесов, услаждающих слух одишских песен. Но целью жизни Абуласана никогда не являлось лицезрение кудрявых дубрав и наслаждение одишскими или кахетинскими песнями. И это безделие Абуласан не простит царице. Потому он постоянно что-то обдумывает, раскидывает умом. Смотрит ли на лес или горы, слушает ли разговоры или песни одишских парней, и все думает, думает.
Вот на смену весне снова пришло лето, стали вянуть листья, а на полях затянули свои песни хлебопашцы.
Абуласан в курсе всего, что творится при царском дворе. Знает он и то, чем занят Боголюбский, живущий в Карну-городе. Вернее, он ничем не занят, просто не в состоянии чем-либо заняться. Поди, уже и забыл, что был когда-то царем-супругом. И вспоминать не хотел, так погряз в своих пьянках и разгулах. А Абуласан все не мог успокоится и Боголюбскому не давал покоя, при малейшей возможности письменно или устно внушал ему: ты не царь-супруг, ты истинный царь Грузии. Грузинский народ не забывает тебя, он помнит не только твои заслуги перед страной, но и твою доброту по отношению к каждому человеку.
Боголюбский понимал, что двигало Абуласаном. Он или не отвечал ему, или передавал, что ни на кого не таит зла в душе. Царица Тамар одарила его золотом и серебром, и он живет, не зная забот. На что картлийский вельможа отвечал, что грузинский народ не простит ему того, что он не исполнил его сокровенного желания, надо взяться за ум и сделать все, чтобы не разделить судьбы отца — остаться без трона.
Он пребывал в деревне, но жизнь всей Грузии была у него как на ладони. В один прекрасный день он решил, что пришло время, плод созрел и послал гонца в Тао к Гузану Таоскарели: ждите меня через две недели после Пасхи. Терпение его было на исходе: царский двор претерпевал изменения. Тамар снова вышла замуж, и ее супруг Давид Сослан на глазах обретал силу. И амирспасалар был уже другой — Гамрекел Торели.
Абуласана встречали сам Гузан Таоскарели, долговязый тощий седовласый мужчина с серыми глазами, военачальник Самцхе Боцо и управляющий хозяйством царского двора Вардан Дадиани. Окинув их взглядом, Абуласан подумал: «Четверть Грузии, если не больше, присутствует здесь, а по мощи — больше половины, пора приступать к делу!»
— Кто из вас собирается объявлять себя рабом царицы Тамар и молча запереться в своем имении?
Вопрос был явно неуместный, вельможи удивленно переглянулись.
