В глаза мне бросился портрет Ушу. Я решил разорвать его на куски. Это он встал непреодолимой стеной между мной и Бачевой, он разлучал нас. Я поднялся. Медленно сделал несколько шагов. В глазах Ушу стояла печаль, казалось, они о чем-то молили меня. Да, да, определенно он что-то просил у меня. Я поднял голову, Бачева, затаив дыхание, с ужасом наблюдала за мной. Что спасло меня, что уберегло? По сей день не могу понять — но я вдруг осознал, разорви я в клочки этот портрет, и я навсегда потеряю Бачеву. Она возненавидела бы меня. Сейчас она меня не любит, но и не питает ко мне ненависти, даже думала обо мне. Порви я портрет, и она возненавидит меня навеки. Поэтому, взяв в руки портрет, я внимательно посмотрел на него и сказал: «Хорош, очень хорош», а потом вернул на место. Бачева перевела дух. В ее глазах я прочел что-то похожее на благодарность. А я, почувствовав превосходство, тихо сказал:
— Запомни, Бачева, ты будешь моей женой. Может быть, это случится через неделю, может быть, через месяц, а может быть, этой ночью.
В глазах твоей прабабушки появился страх.
— Не бойся, Баче, я верю, мы будет счастливы, — успокоил я ее и вышел из комнаты. Мне был известен каждый уголок в доме Занкана, я знал, скоро все отойдут ко сну, поэтому направился в гостиную византийского стиля, закрыл двери и опустился на подушки.
Впереди была долгая ночь. Это сейчас я то и дело забываюсь сном, а в молодости засыпал, когда хотел, и просыпался, когда нужно было. Всегда просыпался со вторыми петухами. И сейчас я немедля погрузился в сон. Когда запели вторые петухи, был уже на ногах. Попросил у Бога помощи и на цыпочках вышел из гостиной. Неслышно открыл дверь в комнату Бачевы. Завязал ей рот так, что она даже не почувствовала. Проснулась, когда я связывал ей руки. Стала бороться, выскальзывать, но было уже поздно. Я завернул ее в ее же одеяло, перекинул через плечо, как хурджин, и бегом бросился вон. Бачева пыталась освободиться, била меня ногами в бока, пару раз угодила коленом в грудь, но мне все было нипочем. Пока я добежал до коня, раза два предупредил ее, что беременной женщине вредно так вертеться. Но она не успокаивалась. Конь был на месте. Его ржанье нарушило тишину ночи.
Привез я твою прабабушку домой, внес в спальню, развязал ее и сказал;
— Поздравляю, ты дома!
— Немедленно отпусти меня!
— Беременной женщине вредно кричать и прыгать. Вот твоя одежда, все новое, доброй ночи. — Я запер ее дверь и пошел к себе. Так я женился на твоей прабабушке. Наступала суббота.
— А потом? — спросил правнук.
— А что потом? Жили, поживали, а позавчера мы похоронили ее.
…На другой день, проснувшись, Бачева окинула взглядом свои новые наряды, выбрала один из них, надела на себя и, похоже, осталась довольна. Эуда наблюдал за ней в замочную скважину, видел, как она подошла к столу, на котором лежали блюда с сушеными фруктами, угостилась.
Эуда не зашел к Бачеве и следующей ночью — выдержал характер.
На третий день Бачева не спешила вставать с постели. Сощурив глаза, разглядывала потолок. Потом оделась, распустила волосы, причесалась, поела сухофрукты и принялась читать Песни песней Соломоновы. Эуда предусмотрительно положил книгу на столик.
День пробежал незаметно. Над городом сгустились сумерки, птицы устремились к своим гнездам, Бачева предалась сну. Ее разбудил Эуда. Он на цыпочках вошел в комнату, поставил лучину на стол и расстегнул халат. Какое-то время он пристально смотрел в глаза испуганной Бачеве. Бачева укрылась с головой одеялом. Эуда заглянул в раскрытую книгу и стал читать:
— «…Как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедер твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника; живот твой — круглая чаша, в которой не истощается ароматное вино», — Эуда читал сперва про себя, а потом — вслух. Его голос достиг ушей дрожавшей под одеялом Бачевы и подействовал на нее успокоительно. Она выпрямилась в постели, откинула одеяло и взглянула на Эуду. А Эуда продолжал: — «Чрево твое — ворох пшеницы, обставленный лилиями, два сосца твои, как два козленка, двойни серны; шея твоя, как столп из слоновой кости, глаза твои — озерки Есевонские… Как ты прекрасна, как привлекательна, возлюбленная, твоею миловидностью! Этот стан твой похож на пальму, и груди твои на виноградные кисти… Влез бы я на пальму, ухватился бы за ветви ее…» — Эуда медленно закрыл книгу, провел рукой по обложке, сработанной мастером, погасил лучину, снял халат и направился к Бачеве.
И взял Эуда Бачеву.
Была ночь трепетней ласки, познания рядом лежавшего.
Наутро за завтраком Бачева спросила Эуду:
— А как же Занкан?
— Пойду и все расскажу ему.
— Все? — со значением спросила Бачева, а потом добавила: — Вместе пойдем.
— Нет, ты останешься дома, — сказал Эуда и окинул Бачеву беглым взглядом. Та ничего не ответила. Когда молчание стало знаком согласия, Эуда произнес: — Хорошо, пойдем вместе. Занкана нельзя огорчать. До свадьбы все должно быть так, как должно быть.
