Впрочем, в Англии пыток не существовало. Ведь именно так утверждает история. Что ж, у нее немалый апломб.
Мэтью Вестминстерский, констатируя, что «саксонский закон, весьма милостивый и снисходительный, не наказывал преступников смертной казнью», присовокуплял: «Ограничивались только тем, что им отрезали носы, выкалывали глаза и вырывали части тела, являющиеся признаками пола». Только и всего!
Гуинплен, растерянно остановившись на верхней ступеньке лестницы, дрожал всем телом. Им овладел страх. Он старался вспомнить, какое преступление мог он совершить. Молчание жезлоносца сменилось картиной пытки. Это был шаг вперед, но шаг трагический. Мрачный облик угрожавшего ему закона принимал все более и более загадочные очертания.
Человек, лежавший на полу, снова захрипел.
Гуинплен почувствовал, что кто-то слегка толкнул его в плечо.
Это был жезлоносец.
Гуинплен понял, что ему приказывают сойти вниз.
Он повиновался.
Нащупывая ногой ступеньки, он стал спускаться по лестнице.
Ступени были узкие и крутые, высотой в восемь-десять дюймов. Перил не было. Спускаться следовало с большой осторожностью. За Гуинпленом на расстоянии двух ступенек от него следовал жезлоносец, держа прямо перед собой железный жезл, и на таком же расстоянии за жезлоносцем – судебный пристав.
Спускаясь по этим ступеням, Гуинплен чувствовал, что теряет последнюю надежду на спасение. Казалось, он шаг за шагом приближается к смерти. Каждая пройденная ступень угашала в нем какую-то частицу света. Бледнея все больше и больше, он достиг конца лестницы.
Распластанный на земле и прикованный к четырем столбам призрак продолжал хрипеть.
В полумраке послышался голос:
– Подойдите!
Это сказал шериф.
Гуинплен сделал шаг вперед.
– Ближе, – произнес голос.
Гуинплен сделал еще шаг.
– Еще ближе, – повторил шериф.
Судебный пристав прошептал Гуинплену на ухо с таким внушительным видом, что его слова прозвучали торжественно:
– Вы находитесь перед шерифом Серрейского графства.
Гуинплен подошел почти вплотную к пытаемому, распростертому на полу посреди подземелья. Жезлоносец и судебный пристав остановились поодаль.
Когда Гуинплен очутился под навесом и увидал вблизи несчастное существо, на которое он до сих пор смотрел только издали, его страх перешел в беспредельный ужас.
Человек, лежавший скованным на земле, был совершенно обнажен, если не считать целомудренно прикрывавшего его отвратительного лоскута, который можно было бы назвать фиговым листом пытки и который у римлян назывался
Осужденному на смерть преступнику, которого видел перед собой Гуинплен, было лет пятьдесят-шестьдесят. Он был лыс. На подбородке торчала седая щетина. Веки были сомкнуты. Широко открытый рот обнажал все зубы. Худое, костлявое лицо походило на череп мертвеца. Руки и ноги, прикованные цепями к четырем каменным столбам, образовали букву X. Грудь и живот были придавлены чугунной плитой, на которой лежало пять-шесть огромных булыжников. Его хрип иногда переходил в едва слышный вздох, порой – в звериное рычание.
Шериф, не расставаясь с букетом роз, свободной рукой взял со стола белый жезл и, подняв его, произнес:
– Повиновение ее величеству.
Затем положил жезл обратно на стол.
Потом медленно, точно отбивая удары похоронного колокола и сохраняя ту же неподвижность, что и пытаемый, шериф заговорил:
– Человек, закованный в цепи! Внемлите последний раз голосу правосудия. Вас вывели из вашей темницы и доставили сюда. На вопросы, предложенные вам с соблюдением всех требуемых формальностей,
Присяжный законовед, стоявший справа от шерифа, перебил его и со зловещим равнодушием произнес:
Шериф продолжал:
– Закон уважают все, кроме разбойников, опустошающих леса, где лани рождают детенышей.
Словно колокол, вторящий колоколу, законовед подтвердил:
– Отказывающийся отвечать на вопросы судьи, – продолжал шериф, – может быть заподозрен во всех пороках. Он способен на любое злодеяние.
Снова раздался голос законоведа:
