Услыхав, как заскрипела и захлопнулась входная дверь, Гуинплен содрогнулся. Ему показалось, будто эта закрывающаяся за ним дверь была рубежом между светом и мраком, между миром земных радостей и царством смерти, будто все, что освещает и согревает солнце, осталось позади, и он, переступив пределы жизни, очутился где-то вне ее. Сердце у него болезненно сжалось. Что с ним намерены сделать? Что все это значит?
Где он?
Он ничего не видел; его окружала непроглядная тьма. Как только закрылась дверь, он как будто мгновенно ослеп. Оконце тоже захлопнулось. Не было ни отдушины, ни фонаря – обычная мера предосторожности в старинные времена. Запрещалось освещать внутренние ходы тюрьмы, чтобы вновь прибывшие не могли их приметить.
Гуинплен протянул руки и нащупал справа и слева стены; он был в каком-то коридоре. Мало-помалу бог весть откуда просочившийся сумеречный свет, к которому постепенно приспособились глаза Гуинплена, позволил ему различить неясные очертания коридора.
О строгих карательных мерах Гуинплен знал только со слов все преувеличивавшего Урсуса, и теперь ему чудилось, будто его схватила чья-то огромная незримая рука. Ужасно, когда нами распоряжается неведомый нам закон. Можно неизменно сохранять присутствие духа и все-таки растеряться перед лицом правосудия. Почему? Потому, что человеческое правосудие – потемки, и судьи бродят в них ощупью. Гуинплен помнил, что Урсус говорил ему о необходимости хранить молчание; ему хотелось живым вернуться к Дее; он сознавал, что находится во власти произвола, и боялся раздражать тех, от кого он теперь зависел. Иногда желание выяснить положение только ухудшает дело. С другой стороны, все происходившее с ним так тяготило его, что в конце концов он не удержался и спросил:
– Господа, куда вы меня ведете?
Никто ему не ответил.
Сохранение молчания было одним из основных правил при безмолвном аресте, текст нормандского закона не допускал никаких послаблений:
От этого молчания кровь застыла в жилах Гуинплена. До сих пор он считал себя сильным; он не нуждался ни в чьей поддержке; не нуждаться в поддержке – значит быть необоримым. Он жил в одиночестве, воображая, что одиночество – залог неуязвимости. И вот внезапно он почувствовал на себе гнет некоей ужасной безликой силы. Каким способом бороться с чем-то страшным, жестоким, неумолимым – с законом? Он изнемогал под бременем этой загадки. Неведомый прежде страх закрался к нему в душу, отыскав слабое место в защищавшей его броне. К тому же он совсем не спал и ничего не ел; он еле прикоснулся к чашке чая. Всю ночь он метался в каком-то бреду; его и теперь лихорадило. Его мучила жажда, быть может, и голод. Пустой желудок дурно влияет на наше душевное состояние. Со вчерашнего дня на Гуинплена обрушились одно нежданное событие за другим. Его поддерживало только терзавшее его волнение: не будь урагана, парус висел бы тряпкой. Он чувствовал себя именно таким беспомощным лоскутом, который ветер треплет до тех пор, пока не превратит в лохмотья. Он чувствовал, что силы покидают его. Неужели он упадет без сознания на эти каменные плиты? Обморок – средство защиты для женщин и позор для мужчины. Он старался взять себя в руки и все-таки дрожал.
Он испытывал ощущение человека, у которого почва уходит из-под ног.
Процессия тронулась.
Пошли по коридору.
Никаких предварительных опросов. Никакой канцелярии, никакой регистрации. Тюремное начальство того времени не занималось бумагомаранием. Оно ограничивалось тем, что захлопывало за человеком двери, нередко даже не зная, в чем состоит его вина. Тюрьма довольствовалась тем, что она тюрьма и у нее есть узники.
