Преступник, избавленный от груза и от оков, все еще лежал с закрытыми глазами на полу, раскинув руки и ноги, точно распятый, которого только что сняли с креста.
– Встаньте, Хардкванон! – сказал шериф.
Преступник не шевелился.
«Виселичный слуга» взял его за руку, подержал ее, потом опустил – она безжизненно упала. Другая рука, которую он приподнял вслед за первой, упала точно так же. Подручный палача схватил сначала одну, затем другую ногу преступника; когда он отпустил их, они ударились пятками о пол. Пальцы на ногах были неподвижны, точно одеревенели. У лежащего плашмя на земле голые ступни всегда как-то странно торчат.
Подошел врач, вынул из кармана стальное зеркальце и приложил его к раскрытому рту Хардкванона, затем пальцем приподнял ему веки. Они уже не опустились. Остекленевшие глаза не дрогнули.
Врач выпрямился, сказал:
– Он мертв.
И прибавил:
– Он засмеялся. И это его убило.
– Теперь это не имеет значения, – заметил шериф. – После того как он сознался, вопрос о его жизни или смерти – пустая формальность.
Указав на Хардкванона букетом роз, он отдал распоряжение жезлоносцу:
– Труп убрать отсюда сегодня же ночью.
Жезлоносец почтительно наклонил голову. Шериф прибавил:
– Тюремное кладбище – напротив.
Жезлоносец опять наклонил голову.
Секретарь писал протокол.
Шериф, держа в левой руке букет, взял в правую руку свой белый жезл, стал прямо перед Гуинпленом, все еще сидевшим в кресле, отвесил ему глубокий поклон, потом с неменьшей торжественностью откинул голову и, глядя в упор на Гуинплена, сказал:
– Вам, здесь присутствующему, мы, кавалер Филипп Дензил Парсонс, шериф Серрейского графства, в сопровождении Обри Доминика, эсквайра, нашего клерка и секретаря, наших обычных помощников, получив надлежащим образом прямые и специальные на этот счет приказания ее величества, в силу данного нам поручения, со всеми вытекающими из него правами и обязанностями, сопряженными с нашей должностью, а также с разрешения лорд-канцлера Англии, на основании протоколов, актов, сведений, сообщенных адмиралтейством, после проверки документов и сличения подписей, по прочтении и выслушании показаний, после очной ставки, учинения всех требуемых законом процедур, приведших к благополучному и справедливому завершению дела, – мы удостоверяем и объявляем вам, дабы вы могли вступить во владение всем, принадлежащим вам по праву, что вы – Фермен Кленчарли, барон Кленчарли-Генкервилл, маркиз Корлеоне Сицилийский и пэр Англии. Да хранит Господь ваше сиятельство.
Он поклонился.
Законовед, врач, судебный пристав, жезлоносец, секретарь – все присутствующие, за исключением палача, последовали его примеру и поклонились Гуинплену еще более почтительно, чуть не до самой земли.
– Что это? Да разбудите же меня! – крикнул Гуинплен и, смертельно бледный, вскочил с кресла.
– Я и пришел для того, чтобы разбудить вас, – проговорил чей-то голос, который прозвучал здесь впервые.
Из-за каменного столба выступил человек. Так как никто не спускался в подземелье с той минуты, когда железная плита, поднявшись, открыла доступ в застенок полицейскому шествию, было ясно, что этот человек проник сюда и спрятался в тени еще до появления Гуинплена, что ему поручили наблюдать за всем происходившим и что в этом заключалась его обязанность. Это был тучный человек в придворном парике и дорожном плаще, скорее старый, чем молодой, державшийся весьма достойно. Он поклонился Гуинплену почтительно, непринужденно, с изяществом хорошо вышколенного лакея, а не с неуклюжестью судейского чина.
– Да, – сказал он, – я пришел разбудить вас. Вот уже двадцать пять лет, как вы спите. Вы видите сон, и вам пора очнуться. Вы считаете себя Гуинпленом, тогда как вы – Кленчарли. Вы считаете себя простолюдином, а вы – знатный дворянин. Вы считаете, что находитесь в последнем ряду, а вы стоите в первом. Вы считаете себя скоморохом, а вы – сенатор. Вы считаете себя бедняком, в действительности же вы – богач. Вы считаете себя ничтожным, между тем как вы принадлежите к сильным мира сего. Проснитесь, милорд!
Слабым голосом, в котором звучал неподдельный ужас, Гуинплен прошептал:
– Что все это значит?
