Писатель Стюарт Хог, еще недавно купавшийся в лучах славы благодаря шумному успеху своего дебютного романа, переживает творческий застой. Гонорары иссякли, друзья разбежались, остались лишь капризная собака Лулу да профессиональная гордость. Но судьба готовит Стюарту новое испытание, когда стареющий комик Санни Дэй, бывший король эксцентрической комедии, предлагает ему стать… литературным рабом! Наступив себе на горло, Хог соглашается написать за Санни его мемуары и с головой погружается в мир Голливуда 1940—50-х годов с его блеском, шальными деньгами и не менее шальным образом жизни. Однако кто-то очень не хочет, чтобы мемуары увидели свет, и старательно запугивает Стюарта и Дэя. Пытаясь докопаться до истины, Стюарт невольно оказывается в самом центре опасной интриги, которая может стоить ему жизни…
Знаете, я тут думал про этот «розовый бутон»[1], про который вы пытаетесь разузнать. Может, это что-то, что он потерял.
Мне снилась Мерили, когда зазвонил телефон. Сон я не запомнил, но лицо горело, и было трудно дышать. Лулу опять устроилась спать у меня на голове — она завела себе такую привычку, когда домовладелец убавил отопление. Я спихнул ее и попытался сфокусировать взгляд на часах возле кровати. Это далось мне с трудом. Я пил бойлермейкеры[2] в «Даблин-Хаус» до половины третьего, а с тех пор прошло… ровно девять минут.
Я снял трубку. Голос на том конце был хрипловатый, с бруклинским выговором. Неужели Единственный?
— Ты круто пишешь, приятель. Очень круто.
Я прокашлялся.
— Вы что, прочли мою книгу?
— Мои ребята читали. Она произвела на них впечатление. Говорят, динамичная и, как там это, актуальная.
— «Ньюсуик» тоже так считает. Это фраза из их рецензии на задней стороне обложки.
— Нам надо поговорить, приятель.
— Охотно. Вот когда прочтете, тогда и поговорим. И больше никогда не звоните мне посреди ночи. Это невежливо.
— Слушай, ты вообще соображаешь, с кем разговариваешь? Я — Санни Дэй! Ты кем себя возомнил — мной?
Я повесил трубку и нырнул обратно под одеяло и Лулу. У меня не так-то много в жизни осталось — только Лулу и моя гордость. Уснул я мгновенно.
В следующий раз я проснулся оттого, что в дверь громко и настойчиво колотили. Сначала показалось, что это стук в висках, но звук шел от двери. Лулу залаяла. Я попытался ее заткнуть — для практически безногого существа лай у нее просто оглушительный, — но она спрыгнула с кровати и вразвалку направилась к двери, не переставая лаять. Я снова всмотрелся в часы. Еще и девяти утра не было.
— Кто там?
— Санни Дэй! — послышалось из-за двери.
Я откопал в куче одежды на стуле шелковый халат.
— Как вам удалось проникнуть в здание?
— Вик умеет обращаться с замками!
— Кто такой Вик?
— Давай, Стюарт, открывай уже!
Я открыл, и за дверью действительно оказался Санни Дэй. Очень странное ощущение — увидеть вживую человека, знакомого еще с детсадовского возраста. Он выглядел в точности как на экране, только как бы усиленный — еще меньше ростом, еще толще, морщины на лбу глубже, черные брови гуще, нос больше. Санни уже перевалило за шестьдесят, но волосы он по-прежнему зачесывал назад и красил в черный цвет. Похоже, волосы на груди он тоже красил, в чем можно было убедиться воочию благодаря распахнутой шубе и расстегнутой до пупа красной шелковой рубашке. Загорелый и бодрый, он явно недавно побрился и пах одеколоном и тальком. Он протянул ухоженную руку. Я ее пожал. Рукопожатие оказалось чертовски крепкое, не то что у меня.
За его спиной возвышался блондин лет сорока в коротком приталенном пальто, с пробивающейся лысиной и длинным шрамом на подбородке. Ростом, наверное, метра два и весом за сотню килограммов.
— Это Вик Эрли, — сказал Санни.
Вик сухо кивнул.
— Вы вообще спите когда-нибудь? — поинтересовался я, стоя в дверях и дрожа от холода.
— Может, впустишь? — спросил Санни.
Я впустил их в квартиру, и в моей крошечной гостиной сразу стало очень тесно. Лулу залилась яростным лаем и тут же спряталась под письменный стол.
— Ну ты молодец, Лулу, — сказал я ей.
Санни окинул взглядом скудную меблировку, ворохи газет, пыль, пивные бутылки, раковину со стопкой грязных тарелок и капающим краном, видневшуюся в проеме двери.
— Что здесь у нас, сцена «бедность не порок»?
Вик засмеялся.
Я пошел в кухню, разболтал в стакане с холодной водой две ложки растворимого кофе с горкой и влил в себя вместе с тремя таблетками обезболивающего. Потом я бодро улыбнулся.
— Начинайте день с плотного завтрака.
Санни оскалился в ответ, откопал в кармане коробочку мятных драже «Сен-сен» и сунул два в рот.
— Одевайся, — скомандовал он. — Вылетаем через час.
— Куца вылетаем?
— В Лос-Анджелес. У меня в поместье отдельный гостевой домик, живи там сколько хочешь.
— Погодите-ка…
— Ив темпе, а то…
— Стоп! О чем вообще разговор?
— Я тебя выбрал, — сказал он. — Ты подходишь.
Я плюхнулся на тахту и потер глаза.
— Сказал своим ребятам, они все сделают. Какие условия ты хочешь — такие и получишь. Дело сделано.
— По-моему, вы не поняли, — медленно произнес я. — Ничего не сделано. Я возьмусь за вашу книгу, если решу, что мне это интересно, а я пока не решил.
— Ну что я тебе говорил, Вик? — заулыбался Санни. — Ты парень дерзкий. И талантливый. И круто пишешь.
— Да неужели.
