Когда совсем стемнело, Алик включил в сеть гирлянду, которую Клаус выдал нам из своих запасов, и я подсела к своему отцу, который со своей водой сидел немного в сторонке и смотрел на канал. Меланхолию этого человека я в первые дни принимала за плохое настроение и просто игнорировала. Так же я поступала и дома, если мама или Хейко были не в духе. При этом ведёшь себя сдержанно, со стратегической дальновидностью, чтобы им не пришло в голову в таком настроении спрашивать меня о школьных успехах.
Но в меланхолии моего отца не содержалось никакой конфронтации. Его настроение было направлено не против других, а уж тем более не против меня, а внутрь него самого. Это в нём была скорбь, которая не проходила никогда, разве что маскировалась робкой улыбкой или вспышкой весёлого смеха, когда он считал что-нибудь комичным. Я понимала, что он не был чудаковатым единоличником, а был скорее робким и выжидательным человеком. Но он любил компанию завсегдатаев «Пивной сходки Рози», это объединённое одной судьбой сообщество ранних пенсионеров, мечтателей и бездельников, хотя члены этой компании звали его Картоном и передразнивали его мягкий акцент, происходивший явно не из Дуйсбурга. Папен походил на странника, которого сюда прибило и который теперь, поскольку у него не было денег ехать дальше, просто пережидал, хотя и тоскуя по далёкой цели стремления, но смирившись со своим положением. Всё его существо было транзитным, сам он, чудилось, где-то далеко и никогда не придёт, а его покой казался лишь видимостью, когда он сидел в своём кресле, как сейчас, и смотрел через канал на другую сторону Дуйсбурга.
– Ну и? Как прошёл твой день? – спросила я.
– Просто волшебно, – ответил он и улыбнулся мне.
Позади нас шла шумная дискуссия: Ахим утверждал, что сможет сделать стойку на руках на барном табурете. Лютц сделал ставку против, Клаус и Октопус тоже. Ахим поблагодарил и сгрёб ставку, молниеносно сунул её в карман брюк, не сделав даже попытки встать на руки.
– Я же не говорил, что сделаю стойку, я говорил, что смог бы её сделать, если бы захотел. А это совсем другое дело. А так вы можете спорить хоть с торшером на что угодно.
– Ты что-нибудь продал?
– Нет. Сегодня нет, – отец сказал так, будто это было исключение, а не правило.
– И когда ты в последний раз пристроил маркизу? – спросила я.
Он, казалось, углубился в размышления. Или не хотел отвечать.
– В апреле, – сказал он наконец. – И одну в марте.
Он снова улыбнулся и отпил глоток – видимо, надеясь, что тема исчерпана.
– И сколько приносит одна такая маркиза?
– Очень по-разному. Иногда пятьсот евро, иной раз даже шестьсот или всего триста. Смотря как.
– И от чего это зависит?
– Ну, от размера, конечно, и от других факторов.
Ему было неприятно об этом говорить. Позднее я узнала, что он назначает цену в зависимости от того, что люди могут или хотят заплатить. Твёрдого прайс-листа у него не было.
– Понятно, – сказала я, толком ничего не поняв. Ясно было лишь, что речь шла о хлопотном деле. По Хейко я иногда замечала, что значит, когда дело продвигается трудно или когда оно спорится. И как он без всяких эмоциональных затрат переключается на другие идеи. Хейко был во всех отношениях неромантичным человеком. Или прагматичным. Свойство, которым мой отец явно не отличался. Это меня занимало.
– Можно тебя кое о чём спросить?
– Конечно.
Позади нас шло разбирательство по поводу дурацкого пари, оно вступило в новую фазу, когда проигравшие требовали от Ахима либо вернуть деньги, либо играть на то, что тот отвергал.
– Если дело с маркизами такое сложное и, собственно, не приносит денег, а ты каждый вечер возвращаешься с работы грустный, почему ты занимаешься этим?
Рональд Папен долго не отвечал. Я хотя и натренировалась с Лютцем в молчании, но тут не смогла долго выдерживать, да и сегодня всё ещё не могу. И я добавила:
– Хейко, например, давно бы выбросил эти штуки на свалку. Или раздарил бы. Или уж не знаю что.
– Да-да, Хейко, – тихо сказал Рональд. – Он знает толк.
Это прозвучало без иронии, разве что огорчённо. Я смотрела на своего отца со стороны. Он сжал губы и продолжал неотрывно смотреть на воду, будто ждал спасательную шлюпку.
– Папа. Ты можешь мне объяснить? Можешь ты мне просто объяснить, почему ты этим занимаешься? – Я лишь второй раз назвала его так, и он это тоже заметил. Он повернулся ко мне лицом и улыбнулся. И я, его дочь, точная его копия и точно так же беспомощно предоставленная жизни, без оружия, без доспехов и без забрала, смотрела на него и узнавала в нём себя.
Он положил ладонь мне на колено и сказал:
– Ты же знаешь, что делает смотритель маяка, да?
Разумеется, я знала. Он говорил со мной как с шестилетним ребёнком. Но я кивнула.
– Он всю свою жизнь просиживает в башне. Он включает свет, когда темно, и следит, чтобы корабли на напоролись на прибрежные скалы. И он делает это и тогда, когда нет никаких кораблей. И знаешь, почему?
– Потому что он слишком тупой, чтобы найти себе нормальную работу, – сказала я.
