Папен распрощался и оставил у них свою карточку. Только на случай, если обстоятельства вдруг изменятся. И потом мы ушли. Я скользила левой рукой по красным пластиковым перилам лестницы. Наши шаги гулко отдавались в лестничной клетке.
На улице я повернулась к отцу. Теперь у него был усталый вид. Не то чтобы разочарованный, а скорее пустой, как будто у него отняли его задание.
И в этот момент я не могла иначе. Я шагнула к нему и обняла этого некогда смутного, печального, этого бесконечно старательного и нежного человека, как это может сделать только дочь. И мой отец выронил сумку с образцами и тоже обнял меня. Там, в Гельзенкирхен-Буер-Хасселе я впервые ощутила своего отца. И только с того момента я знаю, чего я была лишена в первые пятнадцать лет моей жизни. Как сильно мне недоставало этой её части.
Наконец мы пошли к машине. Сейчас я верю, что он тогда почувствовал то же, что и я. По крайней мере, в тот день у него уже не было желания наносить следующие визиты.
По дороге домой мы почти не говорили. Он, может быть, чувствовал, как я была шокирована и разгневана, и мне казалось, я чувствовала его стыд каждой порой моего тела. Вывела меня не только тщетность его работы и моя злость на людей, которые его даже внутрь не впускали. Меня рассердил и он сам. Как он себя поставил. Как он всегда сохранял дружелюбие. И выказывал почтительность идиотам, давая свою карточку, хотя ведь он точно знал, что она сразу угодит в корзину для бумаг.
– Я просто не могу понять, почему ты так себя держишь, – вырвалось у меня, когда мы медленно катили по автобану в вечерней пробке. – И даже не рассказывай мне больше ерунды про какого-то смотрителя маяка!
– Но я не могу иначе, – сказал он и потом долго молчал.
И позже:
– Знаешь, что было круто? Что ты в последней квартире попросилась в туалет. Если бы ты не попросилась, то я бы к ним не попал. Даже если это ничего не принесло. Но было просто счастье, что ты попросилась в туалет в самый нужный момент.
– Папа?
– Да?
– Мне не надо было в туалет. Это был трюк.
На это он мне ничего не сказал. И мне стало ясно, что есть лишь один путь продавать эти проклятые маркизы. Лишь один метод, предвещавший успех, и я знала это потому, что он был последний и пока ещё ни разу не испробованный. И эта стратегия гласила: обманывать.
Выходные означали для Рональда Папена ведение бухгалтерских книг и чтение газет. Уже рано утром он уходил, чтобы купить что-то к завтраку и газеты. Я использовала это время, чтобы полить нашу лужу в его отсутствие, и потом слонялась по нашему пляжу. Без Алика было скучно, но он по субботам и воскресеньям не появлялся. Он говорил, что в эти дни нужен был дома, для семьи, и это звучало так, будто у него есть дети, о которых он должен заботиться. На самом деле они в такие дни ездили закупаться на неделю или убирали, или машину мыли, или что уж тут в Дуйсбург-Мейдерихе делают люди по выходным.
Этот мир с его задачами, рабочими сменами и прочными привычками в первые дни показался мне душным и убогим, и я, конечно, посмеивалась над ним. Эти их перекладины для выколачивания ковров за домом. Правила пользования стиральными машинами в подвале. Полки для обуви перед входом в квартиру. Всё это так по-мещански, всё так специфически провоняло. Улицы, по которым я ездила, и дома, которые я видела, ничего мне не давали, они скорее отпугивали меня своей теснотой, жутким представлением, каково там лежать в кровати и слышать храп мужчины из квартиры этажом ниже.
Я знала только наш Ханвальд. Там можно было полчаса играть на улице и не увидеть ни одной проезжающей машины. Ковры там никогда не выбивали, тем более в саду, а для обуви служили встроенные шкафы. Не было никаких правил, кроме собственных. И не приходилось прыгать в открытые водоёмы. Всё это я считала нормальным, да это и было нормальным. Правда, лишь там. Но уже чисто по величине Рурского бассейна можно было догадаться, что реальный, действительно нормальный мир был здесь, а не на террасе у Хейко и моей матери. Мне даже казалось, что люди, которых мы посещали в Гельзенкирхене, были лучше подготовлены на тот случай, если Земля однажды начнёт вращаться быстрее.
Это было зловещее представление, которое охватило меня однажды в пятом классе. Оно было связано с моим воображением о центробежной силе, а она, в свою очередь, была почти единственным, что я тогда усвоила из уроков физики. Я всякий раз представляла себе, что меня вышвырнет с Земли в космос центробежной силой, если наша планета однажды чудовищно ускорит вращение. Но сию секунду на это не нужно рассчитывать, сказал тогда учитель. Сию секунду. Он, наверное, так шутил, но что будет в действительности?
