– Месут Озил, – презрительно сказал он, выговаривая «с» как двойное. И потом взвился: – А что я вам говорил? Я же вам говорил. Он ведь новенький. И откуда он взялся? Из «Рот-Вайсс Эссен». Вот же написано. Продающее объединение: «РВЭ». Подсосали. Видать, ещё неделю подвизался у «Рот-Вайсс» на вторых ролях, а тут его раз – и подсосали, так и просвистел через подковёрный туннель – и вынырнул в кузнице горняков. Кто-нибудь позвонил бы его родителям и сказал, что он теперь играет за «Шальке».
Мальчик на поле, услышав своё имя, робко оглянулся на нас. В его больших глазах была красивая печаль, но он улыбнулся как плут. Мне он понравился. Месут, значит. Шестнадцать лет. Бегает тут передо мной с мечтами о мировой карьере.
Лютц был уверен, что это совершенно исключено.
– Слабый мальчишка, слишком тощий, никакого напора, плечи обвисли, подбородка нету – из такого ничего не выйдет.
Как раз в сравнении с талантами нападающих прежних времён – таких как Карл-Хайнц Румменигге, вестфалец, чью якобы загребущую походку Ахим сейчас изображал, чтобы проиллюстрировать, как ходят, когда принадлежат к природному народу, готовому на всё, такому как вестфальцы. Таким вестфальцем, как Румменигге, этому костлявому нападающему, этому маленькому Озилу никогда не стать. Это или есть в тебе, или нет. В генах, как он сказал.
Ахим к нему примкнул и дополнил:
– Кроме того, турок, у них слишком много энергии уходит на семью. Они же не могут сосредоточиться на спорте.
Мой отец, который до сих пор следил за дискуссией скорее бесстрастно, тут сказал:
– Я сильно допускаю, что этот родился уже здесь. Значит, он уже не турок.
Ахим повернулся к нему и заговорил с ним как с ребёнком:
– Картон! Футболиста не могут звать Месут Озил, а уж тем более, если он турок. Тогда он должен называться Тамир, Таркан или Тайфун. Вот имена, с которыми завоёвывают титулы.
– Или вот Берти, – сказал Лютц, у которого уже не было желания всерьёз дискутировать на эту тему, что ввергло Ахима в раж.
– Ну хорошо. Теперь давай пари. Этот парнишка, Месут Озил, никогда не попадёт в «Шальке» через европейский юношеский чемпионат «До 19». Самое позднее, года через два его отодвинут через подковёрный туннель, куда-нибудь в «Герне». И там он и пропадёт в этом канале. Ставлю сто евро.
Но два года казались остальным слишком долгим сроком. Лютц утверждал, что Ахим, вероятно, намерен растратить всю ставку, а через пару лет сделать вид, будто никакого пари не было. Он настаивал на своём, что могло привести к выплате ставки на месте.
– Спорим, что Озил сегодня не забьёт гол, – предложил Лютц и достал из кармана пятёрку.
– Да его даже заменят, – сказал Ахим и выложил свою купюру. Рональд Папен посмотрел на меня и увидел по мне, что я бы поставила на Месута. И тогда он тоже поставил на Месута и сказал:
– А я против. Месут Озил забьёт сегодня аж три гола. Самое меньшее. – И с этими словами он выложил на кон пятьдесят евро. Мне отдали кассу под управление.
После третьего гола Месута Озила Ахим пнул барьер, о который мы опирались, и пошёл к машине, в которую сел дожидаться нас. По дороге домой он почти не говорил. Я думаю, для него как для абсолютного футбольного эксперта было просто непереносимо, что такой профан, как мой отец, отхватил все деньги.
Перед тем как нам пуститься на маршрут, который сегодня вёл нас в Боттроп и Гладбек – и то и другое на расстоянии в полчаса, – я хотела ознакомиться с социальными идеями моего отца, его остроумными изобретениями, которыми он намеревался усовершенствовать жизнь людей.
Я заговорила с ним об этом за завтраком, и он сказал, что это действительно очень удачные конструкции, правда, ещё не запатентованные, и поэтому их надо держать в тайне. Я сказала, что мне он может их доверить. Я ещё слишком юная, чтобы украсть такое изобретение, а кроме того, я интересуюсь ими лишь потому, что я его дочь, а не из соображений выгоды.
– Ну хорошо, – сказал Рональд Папен, стряхнул пару крошек с рубашки и встал, чтобы отвести меня за большой занавес, разделявший жилую и складскую части помещения. Я последовала за ним к его верстаку, на котором рядом с несколькими чертежами и инструментами стоял деревянный ящичек, и он его открыл и достал узкую полоску картона, чуть шире и длиннее спички.
– Знаешь, что это такое?
– Картонная полоска?
– Это индикатор влажности.
– Ага. И для чего?
Он поднёс картонку к моему лицу и напыщенно произнёс:
– В своих поездках я видел, разумеется, бесчисленное множество балконов. И тем самым множество чего?
– Балконной мебели?
– Цветочных ящиков. А что в цветочных ящиках?
– Цветы?
