От этой фразы у меня подкосились ноги. То, как малыш это сказал, звучало так, будто я предпочла ехать куда угодно, только не с ним. И так, будто сам-то он мечтал быть со мной во Флориде. И это после того, что произошло. У меня слёзы навернулись на глаза. Я встала, подошла к нему и обняла. Он прижимал меня, но в то же время удерживал на дистанции, но не потому, что не хотел сближаться. Наоборот.
– Ты со мной осторожнее, ещё пока бывает больно.
Потом он спросил у матери, можно ли ему мороженое, и скрылся в кухне. Меня эта сцена доконала. Я сочла бы за норму, если бы он игнорировал меня или кидался камнями.
– Так. Ну, мне пора. Работа ждёт, – объявил мой отец, как будто только что отфильтровал из разговора, что господа больше не нуждаются в маркизах: ни в декоре «Копенгаген», ни в «Мумбай».
Он отставил стакан и опять предпринял усилия, выбираясь из глубокого летнего кресла. Потом подошёл к Хейко, подал ему руку и сказал:
– Ты хорошо устроился. Рад за тебя.
Он сказал это жёстче, чем намеревался.
Хейко пожал ему руку и ответил:
– Будь здоров, Ронни.
Между мужчинами не чувствовалось соперничества, зато их позиции были слишком неравными. Скорее, уважение, признание. Механизм заносчивости в Хейко замер. Теперь они стояли друг перед другом лишь как старые, пришедшие к отчуждению друзья.
Мама и я пошли проводить папу до машины.
– Спасибо, что ты зашёл к нам. Для Хейко это было очень важно, – сказала моя мать. – После стольких лет. И что вы оба мирно посидели на террасе. Может быть, дело во времени.
– Но это было действительно великолепно. Этот чай со льдом. Из Америки. Неслыханное дело, – сказал Рональд Папен и улыбнулся.
Я знала точно, сколько процентов иронии содержалось в этой похвале. Но это было сильно меньше, чем, вероятно, предполагала моя мать. Он повернулся ко мне и неловко меня обнял.
– Это были самые лучшие каникулы в моей жизни, – сказал он.
– Да у тебя же их вообще никогда не было.
– Да. Точно. Ну надо же!
Я не хотела его отпускать.
– Ты можешь мне звонить, когда хочешь. И это же всего восемьдесят километров, – сказал он.
Я снова расплакалась, и это снова вызвало у него судорожные метания. Как будто я у него на глазах стала истекать кровью.
Наконец я вцепилась в него и сказала:
– Езди, пожалуйста, осторожно, папа. Будем созваниваться.
И он сел в машину и медленно тронулся, слегка дезориентированный без своей лоцманши, но решительно устремляясь вперёд, в этот августовский вечер.
Когда мы снова были в доме, я перенесла свой чемодан к себе наверх. После шести недель в складском ангаре Рональда Папена я казалась себе гостьей в своей прежней жизни. Я легла на кровать и смотрела в потолок. Дверь открылась, и вошла мама.
– Мы хотели кое о чём с тобой поговорить. Ты не спустишься?
Я предполагала, что речь пойдёт об отпуске. Может, меня собираются пичкать рассказами о дорогих экскурсиях или экзотических блюдах. Или Хейко представит новые бизнес-идеи. Кроме того, срочно же надо решить, какой ресторан выбрать для празднования окончания каникул. Но на самом деле речь шла совсем о другом.
На журнальном столике на террасе лежали несколько брошюр. Хейко сидел в кресле, широко расставив ноги, со стаканом белого вина и ждал нас. Я села, мама готовила себе ещё один джин с тоником. Хейко взял слово, это ведь была наверняка его идея.
– Ким, мы долго над этим думали. И это решение далось нам нелегко. Но мы оба полагаем, что нам надо здесь кое-что изменить.
Я попыталась бросить взгляд на каталоги, но ничего не смогла по ним угадать.
– Что так дальше дело не пойдёт, было изначально ясно. После того, что произошло. Мы больше не могли бы жить под одной крышей. Я думаю, ты с этим согласишься.
К чему же он всё это ведёт? Я посмотрела на маму, но она полностью сосредоточилась на том, как плавают в её стакане кусочки льда.
– Поэтому мы с твоей матерью решили, что для нас всех будет лучше, если ты переедешь в интернат.
– Что?
– Мы пересмотрели много разных учреждений и в конце концов выбрали вот это. – Он взял лежащий сверху проспект и бросил его мне.
– А я? Меня вы даже не спросили? – крикнула я. Ни за что. Я не хотела туда. Меня решили устранить. Опять. Теперь навсегда. Объявление войны. Я тут же переключилась на оборонительный огонь. И одновременно чувствовала полное бессилие. Значит, это было решено давно. Это ни у кого даже не вызвало возражений. Единственное, что я могла сделать, это прямо сейчас превратить жизнь Микулла в ад. Или покориться.
– Нет! – крикнула я, отшвырнула брошюру в сторону как можно дальше и вскочила. Я унеслась в дом, взбежала по лестнице. При этом успела услышать, как Хейко кричал моей матери, чтобы она оставила меня в покое. Потом хлопнула дверь, и я бросилась ничком на кровать.
Плачущего ребёнка надо оставить одного. Не входить сразу. Пусть всё утрясётся. Потом и в шестнадцать лет человек удивительно быстро приспосабливается к новым ситуациям. Я в этом убедилась ещё при виде моей комнаты на складе Рональда Папена.
