Я пролежала на кровати час, всё было тихо. И очень медленно в меня просочилось по капле чувство, что решение Микулла имело и свои преимущества. Может быть, это была даже хорошая идея. Новый старт. Больше не быть самой тупой в школе. Не склочничать с Хейко и с матерью. И потом Джеффри. Покалеченный маленький мальчик, он теперь станет старше и вынужден будет жить с тем, что причинила ему родная сестра. Сейчас он пока не обвиняет меня в этом. Но что будет, если впредь он каждый день будет видеть меня как подтверждение своего несчастья? Если его будут дразнить, и ему станет всё яснее, что у него была бы совсем другая жизнь, если бы не я, если бы меня вообще никогда не было. Не лучше ли мне просто устраниться из его жизни? Или это трусость? Я долго раздумывала над этим и решила, что не хочу быть трусливой. И что я слишком долго рассматривала этого маленького мальчика как своего противника. А ведь он был не меньше чем наполовину мой брат. В нём не содержалось ни капли от Рональда, только от Хейко. А в последнем было гораздо меньше плохого, чем мне казалось до начала каникул. В конце концов я сделала выбор: в пользу мира. Не за перемирие из-за усталости от борьбы. А за честный и вечный мир. И я знала, как я могу его добиться.
Я снова спустилась вниз. Моя мать к этому времени уже удалилась к себе, но Хейко сидел на террасе в своей дурацкой белой летней мебели и по-прежнему пил белое вино. Это было мне очень кстати. Мама мне не понадобилась бы для этого разговора. Когда Хейко меня увидел, он отставил свой стакан и сказал:
– Ну так что?
– Я поеду в интернат. Мирно. Без террора, без сцен. Но я хочу за это кое-что получить.
– Окей, – сказал Хейко, настоящий бизнесмен. – Я слушаю.
Мы проговорили с ним почти два часа. Это было в первый раз, что он меня слушал. И я его. Я думаю, мы и раньше могли и должны были это сделать. Просто лишь говорить. Не орать. Не оскорблять, не причинять боль. Просто говорить. И выслушивать. На это понадобились мои шесть последних недель. И всё, что за это время произошло. Когда мы закончили, я пошла наверх и тихонько постучалась в дверь Джеффри. Он уже спал. Я осторожно прилегла в кровать к моему брату и слушала, как взволнованно он просматривает свои сны, пока сама не заснула.
Четыре дня спустя я ехала на юг Германии в интернат. Семья Микулла, все втроём, привезла меня в замок, я заняла свою комнату и познакомилась с Фанни, моей лучшей подругой на следующие четыре года.
Ровно в то самое время, когда в интернате давали кофе и пироги для всех новичков и их родителей, в Мейдерихе Дуйсбурга на производственный двор въехала машина. Из неё вышли двое мужчин, пошли к складу, перед которым стоял автомобиль Рональда Папена, и постучались в железную дверь.
Отдаление действует благотворно. Ничто не забывается, но постепенно становится меньше, если не смотреть на рану подолгу. Именно это и помогло моему отцу и Хейко пройти по жизни. После того раза они больше не виделись. А если и виделись, то мне о том не рассказывали. И я не рассказывала Рональду Папену, о чём была моя договорённость с Хейко.
Когда я лежала на своей кровати и размышляла, не был ли интернат путём к тому, чтобы оградить нас всех от многих месяцев ярости и от рукопашных боёв в окопах, я подумала и о том, как мой отец будет жить дальше. Я не могла вернуться назад в свою жизнь, оставив его жизнь без внимания. Если я приступаю к исполнению моего наказания, то его наказание должно быть наконец погашено. И именно это я предложила Хейко.
Этот Микулла, который всю мою жизнь был врагом, про которого я всегда думала, что он украл у моего отца жену и тем самым разрушил семью, полную надежд, точно так же мог быть и моим союзником. Итак, мне надо было пойти к нему, как бы тяжело это ни было. Пожалуй, легче было бы ещё несколько лет разыгрывать униженную, обиженную и наказанную. Позднее разойтись, каждый в свою жизнь, и не позвать его на крестины моих детей. Это дерьмо продолжало бы вонять ещё и новым поколениям, и когда-нибудь стало бы всем наконец безразлично. Или пойти к нему.
После того, как я села, он спросил:
– Каково тебе было познакомиться с ним?
За его вопросом я заподозрила любопытство: рассказывал ли мне Рональд Папен о себе и, разумеется, рассказывал ли он об этом.
– Это было красиво. Волнующе. И печально, – сказала я.
– Что было печально?
– Ну, то дело между вами.
Он подался вперёд, и я увидела его волнение.
– Он тебе рассказал? Что именно?
– Я думаю, всё.
И тогда я передала ему, что рассказал мой отец о себе, о Хейко и о маме. О Фихтенвальде, о юности в Белице, о мечтах о побеге, о любви и разочаровании; о бизнес-идеях и о его исключении из футбольного клуба, об их дружбе втроём и о предательстве. Я пересказала, что знала о побеге через Венгрию и Австрию и как Хейко потом всё-таки появился. Пока я говорила, Хейко в некоторых местах кивал. Ему нечего было поправить или внести уточнения. Очевидно, мой отец ничего не приукрасил и ничего не упустил.
