Калеб вспомнил, как мать готовила грог в маза-гране для него, смешивала в пиале цикорий с молоком для себя, и они пили вместе посреди огромной сельской тишины, которая рано или поздно приходит на смену любым другим формам жизни. Мать прикасалась к фарфору тонкими бледными губами и слегка дула; из этих губ редко раздавались слова.
Матери больше нет. Но ее тень мелькает среди окрашенных известью стен под присмотром пауков, свисающих с деревянных балок. «Духи путешествуют после смерти, свободные от тела», — сказала она однажды. Он до сих пор понятия не имеет, где мать услышала подобное.
Кем был его отец, Калеб не знал. Мать никогда о нем не упоминала, не хотела и слова говорить. Кажется, бабушек и дедушек тоже не существовало. Он о них ничего не помнил. Иногда в памяти всплывали лица, и он сам не понимал, видел ли их когда-нибудь наяву или же это всего лишь игра воображения.
Когда поток мыслей поутих, уже стоял вечер, а снег пушился по земле. Вдалеке послышался шум. Калеб узнал рев приближающегося мотора: скоро сквозь дымку прорвется свет фар и с опаской пересечет долину. Кто-то едет. Калеб прислушался. Больше никакого шума, никакого света. Его раздраженная память только-только начала собирать осколки истории воедино.
Несколько лет назад Сара ополаскивала один за другим листья салата и бросала их в плетеную корзинку в раковине.
Покончив с этим занятием, она взяла корзинку за ручки и вышла. Пройдя пару метров по двору, потрясла тару, глядя на открытую калитку. Капли воды падали, мерцая в вечернем свете. В какой-то момент Сара принялась качать корзинку еще энергичнее, словно поп, размахивающий кадилом над гробом самого дьявола. Последние капельки разлетелись и растаяли в воздухе. Сара вернулась к дому, поднялась на самую высокую ступеньку и увидела Калеба с девушкой, которые только что вошли в калитку. Пара направилась к ней и замерла в нескольких метрах. Сара с секунду вытирала свободную руку о фартук, изучая теперь только девушку, будто та стояла на противоположном краю пропасти, а не в этом же дворе с недавно подстриженной травой.
— Мама, это Офелия, дочь…
— Какого черта она тут делает?
— Я ее пригласил.
— Тут тебе не отель.
Девушка изменилась в лице.
— Мне лучше уйти, — произнесла она сдавленным голосом.
Калеб и пальцем не пошевелил, чтобы удержать гостью: он просто смотрел на ее удаляющийся силуэт, постепенно исчезающий в едких лучах солнца. Затем повернулся к матери:
— Мы не делали ничего плохого.
— Только за дуру меня не держи.
— Мне уже исполнилось восемнадцать…
— И ты вдруг решил, что стал мужчиной.
— Я никогда этого не говорил.
— В любом случае она тебя не заслуживает.
Сара опустила руки, которые дрожали так, что скрыть это не могла даже ткань рубашки, спускавшейся вдоль едва очерченных бедер. Две седые пряди, как у раввина, обрамляли лицо. Она вернулась в дом.
— С чего вдруг ты так завелась? — спросил Калеб, последовав за ней.
— Тебе меня мало? — спросила она.
— Ну что ты завела, это тут при чем…
— Если тебе нужна девка, то существуют специальные заведения. Мужчины все одинаковы, когда дело доходит до… этого.
— А я думал, что еще не стал мужчиной.
— Не дерзи мне!
Калеб уставился на мать.
— Это все из-за него?
— Замолчи! — прогремела Сара. Она бросилась на сына и занесла ладонь над его головой. Но остановилась и опустила руку. Слова, которые она вот-вот собиралась извергнуть, застряли в горле. В этом сером фартуке с лиловыми цветами Сара походила на висящего на крючке карпа. Ее губы сомкнулись, от лица отхлынула кровь. Сара прижала ладонь к груди. Там, внутри, какая-то тяжесть тянула ее вперед, и женщина изо всех сил старалась не упасть. Свободной рукой она схватилась за спинку стула.
— Перестань ломать комедию, мама!
Сара не ответила. Ее ладонь оторвалась от груди, смутно показывая куда-то в сторону ящика, затем другая рука на спинке стула ослабила хватку, а за ней безвольно повисла и первая. Казалось, будто необъятная пустота наполнила все ее хрупкое тельце. Вдруг осознав, что происходит, что мать не притворяется, Калеб бросился к ней и помог лечь на пол, обвив рукой ее голову и удивившись тяжести. Белки глаз превращались в мутную воду. Калебу почудилось, будто на ее лице растягивалась улыбка по мере того, как Сара проваливалась в бездну. Но она не улыбалась. Калеб помчался к ящику, достал круглую коробочку, вернулся и встал перед матерью на колени. Он нажал на боковую кнопочку таб-летницы, достал пилюлю нитроглицерина, открыл рот Сары и сунул лекарство под язык. Губы тут же сомкнулись. Положив руки на бедра, Калеб возвышался над ней и размышлял о роковых последствиях своего проступка: впервые в жизни он решился перечить матери и убил ее.
Калеб уже не помнил, как звонил в скорую, как приехала машина, как врачи осматривали больную.
Он даже не помнил, как встал. А даже если бы и помнил, это ни в коем случае не убавило бы вины в его собственных глазах.
