Калеб подкинул пару поленьев в печь, подтолкнул их кочергой, накинул куртку, надел ботинки и вышел в сопровождении собаки. Небо разбрасывало поредевшие снежинки, они таяли на лице и прилипали к одежде. Не успел Калеб дойти до овчарни, как овцы заблеяли. Он потянул одну из створок раздвижных ворот из листового железа, переступил порог, закрыл за собой и включил четыре неоновые лампочки, подвешенные в ряд под коньком крыши: они загорелись одна за другой дрожащим светом. Половину овчарни занимали ворохи сена и старый зеленый трактор «Зетор», который, будто амфибия, выжидал, припарковавшись в углу. В другой части помещения находилась пара загонов для скота, но только один был занят.
Калеб схватил вилы, поворошил сено и наполнил кормушки. Овцы с раздувшимися животами заторопились на тонких ногах пожевать сухой травы, толкаясь, словно облака, которые застряли между заграждениями ринга. Калеб выкурил сигарету, наблюдая за стычками стада и силясь понять, какая у них принята иерархия. Ровно как у синиц и людей, здесь шла борьба за выживание.
Калеб распахнул ворота и завел трактор. Он несколько раз поддал газу, не меняя скоростей, чтобы масло добралось до цилиндров, затем дернул подъемник, и уснувший ковш приподнялся над землей.
Калеб сделал круг по овчарне, приблизившись насколько можно к овцам, опустил ковш и остановил машину. Граблями он принялся чистить загон, равномерно распределяя вес непригодной соломы в ковше и подталкивая навоз к канаве в задней части. После уборки пол походил на черную жирную ночь, сквозь которую кое-где пробивались обнаженные граблями участки бетона. Калеб забрался в трактор, направился к выгребной яме, куда сгрузил все отходы, и снова припарковал его в хлеву. Овцы уже опустошили кормушки. Калеб наполнил их снова, погасил свет и вышел.
К концу дня туман сгущается. Дальше трех метров ничего не видно. С каждым шагом скрипит снег, скрипят сапоги. Усиливающийся мороз пригвождает к земле последние кружащиеся снежинки. Калеб думает о шуме мотора, о свете фар, замеченных накануне вечером. Надо выяснить, что это было. Он заводит собаку в дом, а сам отправляется на разведку в долину по дороге, ведущей к дому по соседству. Калеб долго осматривает окрестности: ни звука, ни движения. Перепрыгнув через заграждение, он идет дальше по птичьему двору. Через несколько шагов замечает кузов чьей-то машины. Подойдя ближе, Калеб отряхивает снег с заднего стекла: спинки кресел опущены, внутри одни коробки. Вокруг змеится и свистит ледяной ветер — можно подумать, он подпевает пронзительным звукам скрипки, доносящимся из дома. Дальше Калеб идти не решается.
Одно точно: кто-то собирается здесь поселиться, и надолго.
Калеб помнит, как скорая увезла его соседку — та же самая скорая, которая забрала его мать двумя годами ранее. Старушку Прива погрузили на носилки ровно так же, как и его мать. Она не дожила до больницы, в отличие от его матери. Единственного сына не оказалось дома. Калеб ничем не мог помочь.
Старушка овдовела давно. Ее муж умер в поле — с молотком в руке. Калебу было всего десять, когда он нашел тело у едва забитого в землю колышка: картина напоминала солнечные часы, показывающие полдень. Склонившись над трупом, мальчишка долго вглядывался в расслабленные черты лица, широко распахнутые глаза и приоткрытый рот. «Такой мертвец прекрасно будет смотреться в гробу», — подумал тогда Калеб. Он ничего не рассказал о чудовищной находке. Это была не его забота. Нет никакого смысла в том, чтобы заявляться с печальными новостями к женщине и ребенку, которые ничего для него не значили, для которых он не существовал. У Калеба промелькнула мысль: «Смерть дойдет своим чередом». Она дошла. В тот день, не испытывая никаких эмоций по поводу драмы, Калеб вернулся домой через всю долину мимо копошившихся насекомых и кротовых нор. Трава все еще зеленела, но листья деревьев примеряли другие цвета. Косяки перелетных птиц царапали небо, и мясистое солнце приветствовало вселенную. Вдалеке потрепанные горы выстроились одна за другой, безучастно созерцая горизонт. В самом низу долины журчала невидимая река. Человек умер, ничего не изменилось.
Калеб видел иногда мадам Прива на птичьем дворе, когда она кормила кур и мускусных уток или работала в саду по соседству. Ее сын был ровесником Калеба. Мальчик редко выходил из дома, погрузившись с головой в книги, и отрывался от этого занятия только ради прогулок с бандой, где главарем был сын мэра. Сильван Арто рос коварным и жестоким ребенком, которого воспитывали в монументальной тени отца, возложившего на отпрыска много ожиданий. Поль Прива, Антуан Барраль и Пьер Фовель преданно поддерживали его в любых бесчинствах. Калеб ненавидел их настолько же, насколько все остальные презирали его. Позже лишь Поль Прива получил блестящее образование в большом городе вдали от деревни, куда возвращался только на каникулы.
