— Спасибо, сынок, — говорил отец. — Но мне кажется, ты становишься похожим на верблюжонка, которого били плетью, делаешься боязливым. Смотри, как бы моя беда не поранила твое сердце и не надломила бы твой дух. Сейчас время тех, кто прямо смотрит в глаза жизни. Если ты не будешь подобен сосне, выросшей, продолбив камень, то проживешь жизнь с оглядкой, набирая жир на заднице. Чем жить так, подобно собаке, каждому помахивая хвостом, лучше умереть. Твердость — это не красивое существование и не счастливая жизнь, это — умение сохранить свое достоинство, хоть и с котомкой на плечах. Ты — моя опора, ты — мои потерянные ноги. А у меня ноги были жилистыми, не знающими усталости и болезни в суставах! Они были как деревья. Если ты сейчас, когда молод, как поросль пшеницы, когда свеж, будешь оглядываться на всех, хлопая ресницами, то твой завтрашний день пройдет под пятой у сильного. Подними голову! Смотри прямо на меня! Дай увидеть огонь в твоих зрачках!
Аман наклонился и встретился глазами с глазами отца, лежащего на спине и глядящего в перевернутое небо с холодной мощью поверженного сокола.
— Слушай, жигит, — сказал отец, с благодарностью обнимая его. — Не знаю, рано или поздно я умру. Моя мечта — стреножить тебя и поженить пораньше, пораньше поцеловать внуков, сын мой. Не рожай девочек, они для других.
И теперь единственный сын табунщика Аспана скользит на лыжах, направляясь к Чертову мосту по склону, который истоптал детскими ногами тот мальчик, которому табунщик открыл глаза, которого впервые поцеловал от души, который продолжил его род. Идет, чтобы перейти самый опасный мост, самый трудный, с риском, достойным лучшего из лучших.
Когда Аман спустился вниз с холма, луна насторожилась и на всякий случай убралась за тучи. Потемнело. Что-то зашелестело; оказалось — несколько еликов. Мелькнули легкими призраками. То ли ночная дорога кажется длиннее, то ли все-таки недостаточно быстр был шаг, но будто злая сила отодвигала Чертов мост все дальше и дальше.
Аман знал, что лучший способ сократить дорогу — это предаться думам. Объезжая зимовки и джайляу, он коротал время, размышляя обо всем, — древняя привычка казахов. А что кроме раздумий есть у чабанов, которые одни-одинешеньки стоят на сопках, как памятник, и восходят и заходят вместе с солнцем… Да, у них есть только две заботы: овцы и думы.
До сих пор помнит…
..Было начало октября. Закончилась уборочная, осенняя лихорадка отпустила. Бешеный нрав Бухтармы утих тоже, и река, войдя в русло, текла покорно. Да и вся природа будто застыла в коротком и умиротворенном прощании с прежней буйной жизнью. Управляющий отделением Аман тоже перевел дух и чуть ослабил пояс. И однажды проснулся рано, чувствуя, что наконец отоспался за все бессонные ночи. Вышел на улицу и увидел что солнце успело надеть алые косынки на вершины гор. Не считая стариков да старух, мающихся бессонницей, аул еще не проснулся от утреннего сладкого сна Из кудрявоголового леса доносилась радостная трель какой-то птицы. Откуда-то, со стороны речки, бросил клич елик. Утренняя роса искрилась, перед тем как исчезнуть, и жаль было ступать на украшенную ею золотую траву. Белый платок тумана укрывал высокую грудь горного перевала.
Все, что увидел Аман, говорило о счастье и покое, так отчего странная тоска сжимает сердце? Чтоб развеять ее, Аман побрел к Бухтарме. Оказалось, что река отступила от берегов, которые грызла, бесясь, каждую весну. Аман тихонько присел на ствол упавшего дерева. На другом берегу несколько еликов беспечно приникли к воде. Но все же что-то выдало присутствие человека, один из еликов высоко вскинул голову, влажные блестящие ноздри задрожали, и он одним прыжком исчез в лесу. Остальные козлики тотчас, бесшумно, как тени, скрылись вслед за ним. Аман подошел к воде, разделся и вымылся до пояса холодной водой. В тяжелое тело возвратилась бодрость. Только сейчас Аман почувствовал, как сильно он устал. Пора в отпуск. Завтра он напишет директору заявление, получит впервые за три года положенные ему дни отдыха и махнет к… как его, да, к Черному морю, куда, говорят, стремятся все. Увидит разных людей, увидит новые земли и впервые узнает, что за радости можно купить на деньги, заработанные так тяжко. Интересно, стоят ли эти радости пролитого пота, тертых подошв? И себя, конечно, интересно посмотреть среди других. И как люди других национальностей посмотрят на него, интересно, Он ведь не так плох, крепкий, вроде неглупый… А кивает как сурок. Да что сурок! Даже этот белобрысый зверек летом уходит далеко от норы в поисках корма, скитается, ищет новые впечатления. А он, Аман, выходит, хуже? Нет, нет. Теперь он отдохнет как человек. Вольготно, дав волю плечам и спине. «Итак, чем сидеть как старик после омовения, пойду лучше домой, напишу заявление и отнесу директору».
Он встал, и вдруг раздался дикий крик. Крик ударил в спину острым ножом, и Аман упал. В голове стучал раскаленный молот, небо исчезло, и наступила ночь. В этой ночи кружились тысячи красных искр.
