– Не сталкивался. – Тараканов снова выпил. – Пограничников иногда вижу в бинокль, но от личной встречи предпочитаю уклониться, – и он пьяно захохотал.
– В марте русские прорвали линию Маннергейма, – заметил Выхин.
– Да черт с ними, с финнами. Их раньше в Питере даже в дворники не брали. – Тараканов опять налил себе водки. – Дались они вам, тоже мне культурная нация. Убогие чухонцы!
– Здесь действует Запад, и очень активно, – глядя ему прямо в глаза, сказал Вадим. Не без удовольствия отметил, как дрогнули зрачки Владимира Ивановича.
– Ну… Если Запад… – протянул тот. – Мне они представляются не столь фанатичными, как наши советские соплеменники.
– Давайте абстрагируемся, попытаемся представить, что здесь, среди разношерстной братии, собравшейся в замке, действует некий разведчик. И предположим, это вы!
Тараканов, смеясь, замахал руками.
– А почему не вы?
– Объясню. Я наблюдал за вами – имеете быстрые рефлексы, чувства подчинены разуму, сильная логика.
– Не льстите. Лучше выпьем. Все ваши построения зиждятся на песке.
– Вот видите, – тонко улыбнулся Выхин. – Опять вы, как травленый волк, подныриваете под флажки. Но вдруг отталкиваете союзника? Вспомните нашу странную встречу на вокзале, столь неясные отношения между вами и Дымшей: что-то в них есть такое, до чего я пока не докопался, – зачем вы ходили к Марчевскому ночью?
– Я? – неподдельно изумился Тараканов. – По-моему, как раз вы шлялись по коридорам. А насчет союзничества вы правы: мы действительно союзники по службе рейху, – он выпил и затянул: – «Фуражка, милая, не рвися, с тобою бурно пронеслися мои кадетские года…» Тапер! Играй, «Фуражку», я плачу!
Владимир Иванович вскочил и, пошатываясь, направился к эстраде. На него начали обращать внимание. Выхину едва удалось вернуть его обратно и усадить за стол.
– Как же вы надрызгались, голубчик, – брезгливо поглядывая то на полупустой графин, то на осоловелого Тараканова, сказал Вадим. – Не хотите по-человечески, так и скажите.
– Пшел вон, – уставившись на него мутными глазами неожиданно заявил Владимир Иванович.
– Ну и черт с тобой! – обозленный Выхин бросил на стол несколько мелких купюр и пошел из зала.
Выходя на улицу, он услышал, как в зале пьяно ревел Тараканов.
– Тапер! Я плачу!
«Экая, все же, скотина», – зло сплюнул Выхин и захлопнул за собой дверь.
Нацизм вырос не на пустом месте – дух милитаризма и шовинизма, дух мещанской реакционности уже широко распространился в Германии XIX века. Крупнейший из философов, ректор Берлинского университета Гегель объявил современную ему абсолютистско-феодальную Пруссию идеальным государством; поэт и драматург Гейбель писал стихотворения, в которых настойчиво призывал к войне и вторжению в соседние страны: «Война, война! Дайте нам войну, чтобы заменить ею споры, которые иссушают нас до мозга костей!»; поэт Гофман фон Фаллерс-Лебен создал шовинистический гимн «Германия, Германия превыше всего, превыше всего на свете!», который полвека спустя стал официальным гимном германских империалистов.
Анонимный автор брошюры «Великая Германия и Срединная Европа в 1950 году», изданной в 1895 году в Берлине, так рисовал пределы будущей «Германской империи»:
«В Великой Германии будут жить 86 миллионов человек, а подчиненная ее непосредственному и исключительному торговому влиянию экономическая область будет заключать в себе 131 миллион потребителей… Одни только немцы будут пользоваться политическими правами, служить в армии и флоте и смогут приобретать земельную собственность… Тогда они вновь обретут существовавшее у них в Средние века сознание, что они являются народом господ. Они охотно предоставят живущим среди них чужестранцам выполнение физических работ…»
«Бросим беглый взгляд на карту! – призывал другой немецкий публицист Струпп. – И мы увидим, что путь Берлин – Одесса короче, чем путь Берлин – Константинополь. Мы увидим, что через Варшаву, Киев, Ростов-на-Дону, через Кавказские горы, Тифлис и Тавриз идет прямой железнодорожный путь к Персидскому заливу, в Индию»…
Все эти бредовые лозунги и жажду мирового господства взяли на вооружение нацисты. Но для удержания власти надо было иметь жесточайший аппарат подавления всех инакомыслящих как внутри Германии, так и в завоеванных странах. И этот чудовищный аппарат был рожден.
В 1925 году, после неудавшегося путча, тюремного заключения и временного запрещения нацистской партии, Адольф Гитлер снова собрал в мюнхенском пивном зале «Гофброй», свою волчью стаю. В ноябре того же года на улицах города появились люди в фуражках с эмблемой «мертвая голова», коричневых рубашках и черных галстуках; на рукавах у них были широкие красные повязки с белым кругом, в середине которого уродливым пауком пласталась свастика – это были члены «новых охранных отрядов» – «личной охраны» Гитлера, сокращенно именовавшейся СС.
Перед своим «старым соратником» Генрихом Гиммлером, назначенным рейхсфюрером СС, Гитлер поставил задачу в кратчайшие сроки сделать из СС отборные отряды НСДАП. В то время в рядах СС было менее 300 человек.
