— Три месяца лекции читал в Автодорожном!.. Погодите, когда ж это… а, в сорок девятом. Зато потом семь лет вкалывал в лагерях. Спросите за что? А ни за что! Один недоумок-студент поинтересовался, какая машина лучше, ГАЗ-51 или студебеккер, а другой подонок поторопился, донес, что де преподаватель Жигалов — космополит, низкопоклонничает перед Западом, учит, что якобы американская техника мощнее и надежнее нашей, отечественной… И загребли Жигалова за милую душу! — таксист откинулся на спинку сиденья, зло скривился:
— Следователь, — сопляк, — меня донимал. — «Вы же коммунист, фронтовик, как не понимаете своей вины? Превозносите какие-то студебеккеры! Где же ваше чувство патриотизма?»
А я и там, в кабинете, и потом, на лесоповале, все вспоминал, как ихний брат чекисты — «патриоты» в сорок втором с немцами сражались. Тогда специальные заградительные отряды своих же бойцов уничтожали — косили по отступающим из пулеметов почем зря!
Меня словно ударило:
— Как это своих уничтожали? Я об этом не…
Он спокойно прервал:
— А вы о многом «не». И слава Богу! Вы какого года рождения? Тридцать четвертого, говорите? А зовут вас, простите… Меня — Виктором Ивановичем. Так вот, Александр Давыдович, вашему поколению повезло — не довелось пережить этого… Зато теперь начинаете прозревать… Значит, шуровали эти «патриоты» в свое удовольствие, а потом положение на фронте стало катастрофическим. И командование решило кинуть на подмогу дивизию чекистов. Отвели их на передовую, поставили во главе старого боевого генерала, укрепили группой офицеров, в числе которых оказался и я. После первого же дня начали чекисты дезертировать. То один, то двое… И ловили их, и судили. И даже расстреливали. Ничего не помогало! — Водитель перегнулся и сплюнул в приспущенное окно. — Привыкли, сволочи, с безоружными, с беззащитными дело иметь! Ворваться ночью впятером в квартиру, перевернуть все вверх дном и обезумевшего от страха человека увести туда, откуда не возвращаются. А здесь не пытать, не убивать, а воевать да умирать «За Родину, за Сталина!» надо! В общем, не понравилось им это. Ударились в бега. Наконец, когда скрылась очередная партия чекистов — а все в крупных чинах были, и коммунисты, конечно, генерал не выдержал: приказал не расстрелять — повесить всех пятерых, да не где-нибудь, а в офицерской столовой. И трое суток не велел снимать. Как ни утыкай глаза в миску, от висельников никуда не упрячешь. С той поры и прекратилось дезертирства. Как рукой сняло. — Танкист хитро сощурился, — вот что значит наглядное пособие!
Мы мчались по Садовому в потоке ревущих автомобилей. Мой собеседник, чуть ссутулившись, молчал. Я спросил:
— Вас в пятьдесят шестом реабилитировали?
— Да. Партийный билет хотели вернуть. В институт звали работать. Чтобы, значит, снова лекции читать. Но я себе сказал — баста! Лучше уж буду баранку крутить. Без партбилета, без партсобраний. Без партнадзора. И чище работа. И совесть чище.
Машина обогнула площадь Восстания, свернула на улицу Герцена и остановилась у Дома литераторов. Он усмехнулся:
— Ну, что там будет с вашими собратьями Синявским и Даниэлем, как думаете?
— Да вы же газеты читаете, понимаете, к чему дело клонится. Догадаться не трудно.
Жигалов рассердился:
— Догадываюсь, конечно! Соображение пока не растерял. По справедливости надо бы напечатать их произведения, чтобы народ сам разобрался, советские они или антисоветские. А то поливают дерьмом, а за что — никто не поймет. — Он пристально посмотрел на меня и добавил, — как при хозяине работают — шито-крыто ворочают. Народу — ему что? Ему плевать! Был бы водки стакан да хлеба кусок. А вот ваш брат — писатели почему молчат? Вас же, писателей, много! Хотя… — он махнул рукой, — чекистов да цекистов еще больше! Ну, пока!
И подхватив очередного пассажира, окололитературную девицу, нетерпеливо дергавшую дверцу, покатил по Герцена дальше, в сторону Никитских ворот.
А я перешагнул порог ЦДЛ, и массивная отделанная толстым стеклом и темным металлом дверь медленно закрылась за мною.
Полуденное солнце Самарканда палило немилосердно. Раскаленные стены мечетей и горячая, словно печь, земля обдавали жаром, и сверкали ненавистью глаза местных жителей, исподлобья глядевших на красноармейцев, кровью и жестокостью отнимавших неизвестно за что и для чего у узбеков свободу.
Отряд красного командира Капранова через неделю должен был двинуться дальше покорять Туркестан, который по какой-то невероятной глупости не желал становиться советским, а хотел остаться сам собой — с ханами, гаремами, дикой и вольной жизнью. Но подводили Капранова трубы. Музыкальные инструменты вышли из строя, и невозможным оказалось трубить сбор и вообще звать вперед к полной победе пролетариата. В Самарканде много было солнца и мух, но трубы отсутствовали. Поэтому Капранов вызвал своих музыкантов и приказал им отправиться в Ташкент добыть злополучные трубы и поспешить обратно, чтобы ровно через семь дней устремиться под музыку в незнакомую неразумную даль.
