Что-то шизоидное в нем безусловно есть, но больше какой-то звериной хитрости. Да и обличьем, словно оправдывая свою фамилию, он походит на диковинного зверя со сторожко посверкивающими глазками, гривой спутанных сивых волос и захлебисто-животным смехом. Впервые Толя забрел к нам еще в конце 1966 года, незадолго до выставки в клубе «Дружба». Подмигнул, как старый знакомый:
— Я слышал, ты балуешься грузинской водкой. Нельзя ли, — тут он стянул рукав пиджака в кулаке и всей рукой от локтя до кисти прошелся у себя под мокрым носом, — попробовать?
Пока Майя накрывала на стол, Зверев отыскал большой лист плотной белой бумаги, схватил коробочку Алешиных шестикопеечных акварельных красок и, целиком окунув его в миску с водой, буквально за две минуты нарисовал петуха. Эту виртуозную вещь — рассказывай, как создана, не поверят — впоследствии выпрашивало у меня немало людей, предлагали за нее то сто, то двести, а то и триста рублей.
Толя же в тот вечер критически оглядел сделанное и сказал:
— Выпьем, старик!
Выпив, он подлил из бутылки еще и изумился:
— Почему мне дали один стакан?
— А зачем тебе второй?
— Запивать.
Принесли ему стакан с водой. Он выплеснул ее на пол и загоготал:
— Ты что, старик, побойся Бога! Можно ли портить такой напиток водой?
— Ты же хотел запивать.
— Чачу нужно запивать чачей, — солидно объяснил он, снова хохотнул и эффектно опрокинул в себя левой и правой рукой два раза по сто.
— Зверев нигде не пропадет! — шутили ребята.
И действительно, чуть не с самого начала творческого пути Толя нашел покровителей. Искусствовед Румнев брал у него акварели и гуаши, показывал знакомым, агитировал покупать. «Мы должны помочь талантливому больному художнику», а все деньги отдавал ему. Известный коллекционер Костаки запирал его у себя на даче и за водку и кормежку получал зверевские работы.
— Толечка плюнет, разотрет, а я подберу, — приговаривал он.
Покровители друг друга недолюбливали. А Толя иезуитски, только ради потехи, разжигал их вражду. Доносил, да еще с придумываньем, Румневу, что о нем говорит Костаки, и наоборот. Когда же они оба, разозлившись, отвернулись от него, нашлись другие желающие помочь несчастному Звереву.
Сегодня он встретил меня в голой ободранной комнате своим характерным смехом:
— Ты ущербен, как история! Ничего тебя разделали! — И начал священнодействовать. Резал пополам тюбики, выдавливал их на лежащую на полу бумагу, свистел, пыхтел, размазывал обгрызанным веником краску, кидался к деревянному корыту, где валялась груда тюбиков, снова резал, выдавливал и мазал.
Через пять минут удивительной остроты портрет был закончен.
— Я тебе его дарю, — расплылся в улыбке Толя, — ко если хочешь, чтоб стояла моя подпись, то…
— Знаю, знаю, — засмеялся я и достал трешку.
Даже когда Зверев продает работу, он за подпись просит дополнительно три рубля на водку. Когда покупатели удивляются, художник в ответ тоже изображает удивление:
— Неужели моя подпись ничего не стоит?
Да у него, виртуоза, если не пьяный, каждое движение стоит. Написал он как-то Майин портрет. Двухлетняя девочка, задев невысохший холст, смазала красную краску. Впечатление, словно из носа течет кровь. Художник Иосиф Киблицкий возился с картиной два часа, стирал, подтирал, пускал в ход разбавитель. Впустую. Пришел Зверев, прищурился, прошелся взад и впереди театрально, в душе он еще и актер, резко провел по портрету толстым заскорузлым пальцем. Все стало на свое место.
Укладываю свой портрет и несколько купленных у Толи акварелей на заднее сиденье такси и приглашаю его к себе. Предвкушая выпивку, он блаженствует, однако с беспокойством поглядывает на конвоирующие нас «Волги»:
— Не заберут?
— Нет, Толя, не бойся.
Вдруг он смачно высмаркивается. Поворачиваюсь назад. Батюшки! Вместо платка — сроду он их не имеет — в руке у него бумага — оторвал целый угол от одной из работ. Я окрысился:
— Ты что, спятил?
А он:
— Не шуми, не шуми, старик! Она от этого только лучше станет.
Ну как на такого человек сердиться?
Едва мы вошли в дом, звонок полковника Конькова:
— Александр Давидович, из-за чего вы опять поругались с Николаем Викторовичем?
— А вы, безусловно, тоже не знаете, что я сидел в Ленинградской тюрьме?
— Поверьте, я только три дня назад из отпуска. Как приехал, мне доложили. Это какое-то недоразумение. Нам нужно побеседовать.
— О чем?
— Но не по телефону же?
Условились, что 8-го с утра буду у него.
А 8-го встречает меня внизу у входа на Лубянку Грошевень. На приветствие его не отзываюсь.
— Вы в Ленинграде вежливость оставили, — непринужденно шутит он, провожает меня в кабинет к полковнику и удаляется.
Коньков смотрит испытующе:
— Наш договор остается в силе?
— Какой договор?
— О вашем отъезде.
Дверь сзади отворяется, и входит Грошевень.
— Товарищ полковник, вы прочли ему пятую страницу?
— Идите, — бросает Коньков, раскрывает папку, листает страницы и читает:
— Ваше стихотворение?
— Мое.
— Это же кощунство!
— Это мои мысли о Ленине.
