— И все-таки, у нас больше общего, чем разногласий.
— Не думаю.
Он дружелюбно:
— А хотите, я вам скажу, что у нас общего? — И таинственно понизив голос: — Наша советская власть.
После его ухода завотделом меня корит:
— Мог бы попридержать язык! Теперь пойдет жаловаться редактору.
Так и случилось. И обернулось тем, что Сидоров от имени редактора предложил мне выступить в газете со статьей о мемуарах Эренбурга. Раздолбать их!
Я на дыбы:
— Женя, тебе известно и мое отношение к этим мемуарам, и то, что я бываю у Эренбурга. Не буду писать статью!
— Чудак-человек! — добросердечно уговаривает он. — Кто же тебя заставляет своей фамилией подписываться? Спрячься под псевдонимом.
— Хрен редьки не слаще.
Сидоров не унимается:
— Не ты, так другой напишет, и похлеще тебя Эренбурга отлупит. Лучше соглашайся!
Все же отвертелся я от статьи о мемуарах. Обрадовался, да рано. Сует мне заведующий письма читателей — срочно подготовить подборку в номер. В первом же послании: «Эренбург — это старый петух, который силится отыскать в навозной куче своих воспоминаний жемчужное зерно». И подпись: «Александр Жаров». Жив, курилка, напористый комсомольский поэт 20-х годов. Откладываю письма в сторону. Пачкайтесь сами. Сидоров и не упорствует, но зато направляет меня к редактору. Тот раздраженно:
— Мы ваши стихи печатаем, ваши материалы публикуем, а когда редакция заказывает вам статью, вы становитесь в позу. Не много ли себе позволяете? Смотрите, придется нам с вами расстаться.
Видимо, ждет, что извинюсь. Но я безмолвно поворачиваюсь и — в отдел. Собираю вещи. Жаль терять заработок. Но выбор ограничен: либо идти в подлецы, либо нет.
Интересно, что драконя зловредные мемуары, Хрущев даже толком с ними не ознакомился. Позже он сам в том и признался их автору. Вот что рассказали мне в доме Эренбурга.
Примерно через полгода после мартовской баталии состоялся в Ленинграде европейский симпозиум писателей о современном романе. В советскую делегацию включили и Эренбурга, он же от этой чести наотрез отказался. Дескать, меня вовсю поносили, какими же глазами мне смотреть на зарубежных коллег, как им объяснить, что у нас происходит? Но и без него ехать несподручно. Выглядело бы так, будто настолько заклевали седовласого романиста, Государственного лауреата и борца за мир, что и на симпозиум не допустили.
Хрущев не погнушался пригласить Эренбурга к себе. Попросил в делегацию все-таки войти, обещал, что «Новый мир» непременно опубликует продолжение его мемуаров. И брякнул:
— Я в марте ваших мемуаров еще не читал (просмотрел выжимки из них, тенденциозно подобранные референтами), а теперь прочел, и в целом они мне нравятся. Будем издавать.
И затем первый секретарь принялся доказывать, что заграницей все прогрессивные писатели (то бишь писатели-коммунисты) поддерживают его мероприятия в области литературы и искусства. Лишь ренегаты типа Говарда Фаста и Сартра критиканствуют. Эренбург полюбопытствовал, почему Сартр ренегат.
— Как почему, — изумился Никита Сергеевич. — Он же вышел из компартии из-за венгерских событий!
— Он никогда не был членом партии, — сказал Оренбург.
Хрущев сослался на список отступников, который лежит у него на столе, Оренбург — на свое многолетнее знакомство с французским писателем. Тогда неугомонный Никита потребовал от референта представить документальные доказательства изменничества Сартра. Таковых не оказалось. Референт повинился, мол, напутал, Сартр в партии не состоял.
— Мы не святые, — пошутил Хрущев. — Мы тоже ошибаемся.
— Ото не ошибки, — ответил Оренбург. — Вас обманывают.
После ухода из «Московского комсомольца» я должен был обезопаситься от ярлыка тунеядца.
Знакомые посоветовали вступить в Профком литераторов при издательстве «Советский писатель». Эта профсоюзная организация — нечто вроде мини-Союза писателей. Она дает право не ходить на службу, заниматься творчеством, оплачивает писательские бюллетени, достает своим членам путевки в дома отдыха, проявляет о них иные мелкие заботы, и, конечно, и это самая главная ее функция, осуществляет надзор за их деятельностью. Ведь по Уставу профком объединяет единомышленников, проводящих в области литературы политику партии. Я подал заявление о вступлении в секцию художественного перевода, и вскоре бюро секции пригласило меня на заседание. Биография моя никаких подозрений не вызвала. В войсках царского и временного правительств по возрасту служить не мог, сдаться в плен гитлеровцам, будучи воином советской армии, по той же причине также. В наших лагерях не сидел. Чист человек! Есть предложение принять. Нет, зачем столь быстро. Кто-то просит меня прочитать свои стихи. Не в порядке недоверия, но все же, как не проверить молодого автора? Прочел. Переводчицу с венгерского, толстуху в три обхвата Бочарникову — возмутили строчки:
Она привстает:
— Почему вы, Александр Давидович, о Вагнере пишете?
— Потому что люблю его музыку.
