— А отечественную музыку вы не любите? Почему посвящаете стихи немецкому, а не русскому композитору?
— С каких пор писать о немецком композиторе преступление?
— Если о немецком, почему о Вагнере, а не о Моцарте? — Ее мясистое лицо багровеет: — Музыку Вагнера любили фашисты!
Довод с ее точки зрения неотразимый.
— Мало ли что любили фашисты? Музыка в этом не виновата.
Она с грохотом отодвигает стул:
— Да знаете ли вы, еврей, что Вагнер был антисемитом?
— Знаю. Но это тоже к музыке отношения не имеет.
Бочарникова оглядывает собратьев по перу. Они соблюдают строгий нейтралитет. Они проголосуют за принятие, так как вздорных взглядов Бочарниковой не одобряют. Но они и открыто оспаривать ее мнение не отважатся. У Вагнера-то и впрямь подмоченная репутация. Всего лишь пять лет назад его считали воспевателем сильного человека — ницшеанской белокурой бестии, одним из идеологов культуры нацизма. А что будет еще через пять лет, никто не ведает. Бочарникова не успокоилась. Сигнализировала председателю профкома Прибыткову. Он приступил к расследованию.
— Вы, — говорит, — музыку Вагнера любите. Но, надеюсь, его философских концепций не разделяете.
— Мне, — отвечаю, — даже неизвестно, что он увлекался философией.
— Вот и хорошо, — успокаивается председатель. — А на Бочарникову не обижайтесь. Вы же понимаете, что бдительность не худшее качество.
О да, это я понимаю! Это понимает каждый наш человек, Бдительность так же необходима советским писателям, как и славным чекистам, как и доблестным пограничникам, как замечательным пионерам, которые, подобно легендарному Павлику Морозову, должны быть готовы донести на своих родителей, как… Ну просто нет такой профессии в родной стране, чтоб не нужна была ей бдительность.
А раз я это понимаю и философии Вагнера не разделяю, то почему бы меня и не принять в сплоченные ряды профкома? 23 апреля 1963 года я становлюсь ныне уже вполне официально профессиональным переводчиком художественной литературы. Дальше мне только переводить и переводить и заслуживать право на вступление в заветный для любого начинающего литератора Союз писателей СССР.
«Национал-социалистическая политика, даже та ее часть, которая называется культурной политикой, определяется фюрером и теми, кому он дал соответствующие полномочия».
«Товарищ Сталин вдохновляет художников, он дает им руководящие идеи… Резолюции Центрального Комитета советской коммунистической партии и доклад А. Жданова дают советским писателям полностью разработанную рабочую программу».
Советский писатель… Это, пожалуй, к нему очень хорошо подойдет русское былинное: «Едет добрый молодец, а перед ним столб. А на столбе надписи: «Направо пойдешь — гибель найдешь. Налево пойдешь — назад не придешь». Да, уже и не в древнее, а в наше время товарищ Сталин на вопрос, какой партийный уклон хуже, левый или правый, зловеще уронил: «Оба они хуже». Это касалось и писателей. Хочешь жить, не отклоняйся ни на йоту от линии партии.
Задолго до глубокомысленного сталинского ответа, еще в 1922 году, блестящий русский прозаик Евгений Замятин в статье «Я боюсь» писал: «Если писатель должен быть благоразумным, должен быть католически-правоверным, должен быть сегодня полезным… тогда нет литературы бронзовой, а есть только бумажная, газетная, которую читают сегодня и в которую завтра завертывают глиняное мыло… Я боюсь, что настоящей литературы у нас не будет, пока мы не излечимся от какого-то нового католицизма, который не меньше старого опасается всякого еретического слова. А если неизлечима эта болезнь — я боюсь, что у русской литературы одно только будущее: ее прошлое».
Он оказался прав! На тридцать пять лет вперед прав! Все эти тридцать пять лет писатели, верные высоким традициям русской литературы, ее человечности, ее искренности, ее любви к угнетенным, униженным и оскорбленным, ее нежеланию и неумению рабски служить тиранам, были в лучшем, весьма редком, случае обречены на молчание (Михаил Булгаков и Андрей Платонов), чаще — на гибель. Более шестисот их поглотила жадная пасть ГУЛАГа.
