Это нечто вроде допинга. Теперь-то все поэты и прозаики, и без того находящиеся в состоянии боевой готовности, рванутся в атаку с утроенной энергией. Высокое начальство оценит их рвение. И, опережая карьеристых молодых, поднимается Гейгер. У него славное прошлое. Служил в войсках НКВД. Венгр по национальности, открыто одобрил введение в Будапешт советских танков. Ликовал, когда подавляли Прагу. Ему понукания ни к чему. Он свой партийно-чекистский долг знает. После его исполненной праведного гнева речи и другим полегче выступать в том же ключе. Клеймят и клюют, клеймят и клюют. Заместитель Прибыткова, седенький, маленький, словно навек чем-то пришибленный, Корнблюм сегодня витийствует:
— Видел я, товарищи, эти, с позволения сказать, картины. Если на заводе имени Лихачева Глезер устроил бы выставку, рабочие уничтожили бы их все до единой!
И побили бы авторов!
— А в институте имени Курчатова такую выставку приветствовали бы! — смело парирует Дмитриев. Ему на подмогу спешит Романовский. Покашливая, зачитывает:
— Наша юридическая комиссия проверила факты, изложенные в фельетоне, и считает, что большинство из них не соответствует действительности. Глезер виновен лишь в организации новоселья-вернисажа без предупреждения о том Союза художников, и в передаче в обход АПН статьи за границу. Последнее неэтично.
Милый Романовский! Как хорошо сформулировано-то: «неэтично». Это я еще могу признать. Хоть и противно, но на какие-то уступки ради коллекции пойти придется.
А тут для отхода предложили такой роскошный мостик. Эту вину я за собой признаю и еще признаю, что когда приглашал гостей на новоселье, обязан был заручиться санкцией МОСХа. Я бы порадовался, если бы мое раскаяние по сему поводу напечатали. То-то было бы смеху!
Теперь Дмитриев поддерживает Романовского:
— По поручению бюро я заходил к Руссовскому, сказал, что использованные для фельетона факты ложь. Думаете, он стал меня переубеждать? Ничего подобного. Только спросил: «Ну и что?»
Когда выступали Дмитриев и Романовский, у меня на мгновение мелькнула шальная мысль: «А вдруг ход собрания переломится? А вдруг найдутся новые смельчаки?» Нет, непоколебимы ряды борцов за коммунизм! Упрекают заблудших коллег в близорукости и постыдном либерализме. Да читали ли они статью Глезера? Читали! Так о чем же разговаривать? Это же типичная антисоветчина. Нет, гнать его взашей! Мы не можем дышать с ним одним воздухом. Председатель секции прозы от негодования сотрясается:
— Я три года провел в окопах. Воевал с фашистами. А к нему немецкий посол картинки смотреть приезжает!
Я не утерпел:
— А что бы вы сделали, если б посол к вам приехал?
— Грудью б встал в дверях! Не пропустил!
Собрание длится четыре часа. Двух мнений быть не может — выгонят. Прибытков предлагает высказаться мне. Ох, врезать бы им правду-матку! Но приходится локально выступать. Опровергаю пункт за пунктом фельетон. Шумят, прерывают. Отстаиваю статью — ревут. Такая злоба в их криках, в их словах, в их глазах, будто я оскорбляю лично каждого. Но Прибытков чуть-чуть гасит страсти — дирижер он умелый — и подбрасывает вопросик:
— Александр Давидович, хоть в чем-то вы себя признаете виновным?
Кое в чем? Как робко спрошено. Кое в чем могу и признать:
— Я ведь сказал уже о неэтичности поступка и новоселье-вернисаже без ведома МОСХа…
— Так напишите об этом в «Вечернюю Москву».
Что он, спятил? Кто же это напечатает? Не идиоты же там! Да и сам Прибытков не дурак. А он настаивает. Он апеллирует к своему стаду. И стадо мычит:
— Пусть напишет!
Снова витийствует Прибытков. Все больше об идейном воспитании. О высоких материях. И неожиданно, как бы между прочим:
— Я считаю, что если Александр Давидович в письме чистосердечно признает вину, кое о ком из художников…
— Я не обещал каяться и писать о художниках!
Укоризненно глядит, дескать, я вас не прерывал.
И, словно защищая меня от меня самого и будто спасая меня от вновь расшумевшейся аудитории:
— Если такое письмо появится (и в мою сторону — без художников, без художников!), то можно не исключать Глезера, а временно снять с учета.
Жаждущие крови удивляются, но покоряются. Раз Прибытков занял столь примирительную позицию, значит на то есть основания. Значит, все согласовано с верхами.
И те, кто еще секунду назад предлагали не только гнать меня вон, но и составить коллективное письмо с просьбой передать суду антисоветчика и махинатора, проголосовали за снятие с учета.
